Встать я смог. Но зачем? Мы понятия не имели, куда двигаться.

Вокруг был какой-то неприятный пейзаж. Полумрак, потому что огромные серые разлапистые листья над нами почти смыкались. Мелкая суета под ногами – какие-то сороконожки так и носились взад-вперед. Еще прямо из воды торчали сухие и на вид колючие веники.

– Наши где-то поблизости, – твердил Люська. – Не может быть, чтобы мы одни уцелели!

И мы пошли.

Пару раз провалились по пояс, но выкарабкались. Больше всего мы боялись ночи, ночью всякая живность выходит на охоту, но темнота все не наступала и не наступала. Наконец набрели на тропу.

– Кто и зачем тут гуляет? – спросил Люська. – Если это какой-нибудь бронтозавр – то мы рискуем прийти к его логову аккурат на ужин.

– Мы тут ничего крупнее лягушки еще не видели, – успокоил я его. – Тут нет дичи для большого хищника.

И стазу же донеслось чавканье и плюханье.

Мы шарахнулись с тропы и засели за кочкой.

Когда мы увидели, кого несет по болоту, то чуть не взвизгнули от восторга.

Это были две человекообразные фигуры, и они волокли за собой что-то тяжелое, привязанное к двум оглоблям. Оно-то, переваливаясь с бока на бок, и плюхало.

Оставив свой груз, две фигуры, а были они покрыты таким слоем грязи, что и не разобрать, лица у них или морды, полезли в самую мерзкую слякоть. Они нашаривали в глубине какие-то белые корневища, тащили их, сколько могли, обрезали ножами и кидали на свою волокушу. Там уже лежало довольно много этого добра. Обшарив все окрестности – и заставив нас отступать все глубже и глубже, – аборигены решили, что на сегодня хватит. Они увязали груз и потащили его прочь по тропе, а мы осторожненько пошли следом.

– Ты что-нибудь понял? – спрашивал Люська. – Нет, ты правда понял?

Он думал, что гипнолингвист по трем десяткам слов, одиннадцать из которых явно ругательные, способен реконструировать язык во всей его полноте!

Для полноценного считывания информации недоставало. И я не мог настроиться на ментальное взаимодействие. Одного аборигена звали Тулзна, другого Чула, корневища они предполагали засушить – но на зиму, или же, наоборот, перед засушливым летом, я, естественно, не понял. Насчет прилагательных тоже сомневался – слово «гарш» могло означать длину, а могло – толщину.

– Но это – люди? – не унимался Люська.

– Что-то вроде людей, – ответил я. – Погоди, подойдем к поселку, я внимательно послушаю и смогу с ними поговорить. Вот тогда и поймем – ящеры они, теплокровные или вообще из насекомых происходят.

Скажу сразу – вот именно этого я и не понял, вообще никогда.

Если бы меня в тот затянувшийся день поставили перед комиссией, а когда выводили балл за практику, там сидело человек восемь, и все восемь – голодные хищники… Так вот, если бы комиссия потребовала от меня экспресс-анализа обстановки, то сказал бы я, после описания действий, следующее:

– У них богатый язык, просто изумительно богатый, на таком языке нужно писать романы и поэмы, но живут они хуже, чем древние египетские рабы, которые строили пирамиды. И рабам, мне кажется, было даже легче – они трудились, как скот, но их каждые день кормили. А эти живут и не знают, натаскают они завтра из болота какой-нибудь провизии, или будут сидеть голодные.

Мы с Люськой сидеть голодными не желали.

Поселок этих болотных жителей был обнесен чем-то вроде частокола, но из кривых палок. Мы сели под ним, и я слушал разговоры, пока язык не сложился у меня в голове со всеми своими художественными подробностями. Правда, я чувствовал себя так, как если бы меня пропустили через центрифугу стирального агрегата – того, большого, что стоит у нас в подвале общежития. И наконец-то понял, почему у гипнолингвистов пенсионный стаж короткий. Они просто не доживают до пенсии!

– Это какой-то первобытно-общинный строй, – сказал я Люське, чтобы он наконец отвязался. – Одежда у каждого личная, если это можно назвать одеждой. И ножи тоже, и топорики, и эти штуки, вроде серпов. Оружия нет, или они его без нужды не вытаскивают. А еда… Как-то они ее между собой по-хитрому делят…

– А огонь у них есть?

– Погоди, стемнеет – выясним.

Огонь у них был, и даже керамика была, хотя и корявая. Мы на истории маткультуры этот способ проходили – делается дно, потом из длинных глиняных жгутов выкладываются по кругу стенки, и все это затирается мокрыми ладонями до относительной гладкости. Они в своих горшках варили те самые корневища, еще клубни какие-то, и добавляли порошок неизвестных мне грибов.

Судя по тому, что костер разожгли один, народу в поселке было немного. Женщины (по-моему, у всякой цивилизации стряпней занимаются именно самки) принесли к этому костру свои горшки и прикопали их в горячих угольках. Почему костер один, я догадался быстро. У них не так много сухого топлива, чтобы разводить несколько мелких.

В конце концов мы решили показаться. Население поужинало, сыто, гладит себя по животам и вряд ли окажется агрессивным.

Тщательно копируя местную дикцию, я позвал из-за частокола добрых болотных жителей, представившись заблудившимся путником.