Можайский строит кузницу. Там ладят горн, привезли деревянные мехи. Смена землекопов устает. Тут же от огромных костров, от берега, где жгут сучья и выкорчеванные кусты, встает другая смена и принимает лопаты, ломы и ваги от товарищей. Японцы подымают бабу и трамбуют землю. Старший артельный, Кикути, замечает, что Сибирцев у рынды смотрит на часы. Японец просит позволения пробить склянки на обед. Бьет так, словно сам служил в экипаже.

Японцы оставляют работы. Кикути достает в своей лодке ящичек с обедом. Там чашка с рисом, холодная сырая рыба кусочками, редька тертая в блюдечке, палочки для еды и еще катышки риса, обернутые в водоросли.

Подходит сынок Кикути. Мальчика зовут Кико Сабуро. Ему лет десять, он берет рыбу палочками, окунает ее в зеленый соус с редькой. Едят, сидя на корточках. Японцы не поедут на обед домой, они будут работать без перерыва.

А русские составляют лопаты в амбаре, собираются на берегу и ждут, когда возвратятся лодки, отвозившие первые партии.

В лагере сварены щи из рыбы с капустой и овощами, приготовлены рисовые лепешки.

– Откуда столько народу нагнали? – удивляется Петр Сизов.

Какой-то японец смотрит все время на него и улыбается. Лицо как будто знакомое.

– Хэйбэй! Не ты ли? Здорово!

– Здорово! – отвечает японец по-русски.

– Вас па работу пригнали? Ты из Миасима? Я знаю тебя, парень. Хэйбэй?

– Хэйбэй. – Японец показал на себя, поднеся руку не к груди, а к скуле.

– О! Здорово! Эй! – Матросы и лесорубы посыпались из тайги по обоим скатам ущелья Быка, как горох из мешка, и обступили знакомого японца.

Только один Букреев остался наверху, он залюбовался, глядя оттуда на Фудзи.

– Оё-ёё-ёё-оо! Вася!.. – опять кричали Букрееву снизу.

Хэйбэй из тех рыбаков, что под горой Фудзи помогали в шторм выбираться матросам на берег, когда «Диана» погибала у деревни Миасима. Потом Хэйбэй сочинил и пел песню про это, упоминая в ней имя Путятина. Это похоже на наши деревенские запевки.

Сизову, как у своего, хотелось бы спросить у Хэйбэя про Фуми, с которой он встретился в деревне, где после высадки в шторм экипаж «Дианы» прожил несколько дней. Похоже, что Хэйбэй не зря попадался на глаза, может, ему и есть что рассказать знакомому матросу. Но без языка не сговоришься. А люди столпились, и сразу подошли чиновники.

Сизов пошел садиться в баркас.

Матросы звали с собой и Хэйбэя, но тот кивнул на чиновников, ударил себя ладонью по шее, как топором, и засмеялся.

– Че дичишься? – говорил Вася, обращаясь к японцу, пришедшему из своей лачуги.

Тут же его жена и осмелевшая дочь. Вся семья собирает щепки и мелкие сучья. Отец смотрит и дрожит от страха.

– Мы вам это ущелье расчистим. Будет земля, рис на террасах возрастет. Я знаю, у вас на горах, как на лестнице, рис растет. И будешь есть! Вот так! Растет – и в рот! – продолжал Букреев.

– Ота! – отвечал японец.

– Какая девица милая, а одеться, видно, не во что, – сказал про дочь бедняка лейтенант Сибирцев.

– У них сегодня, ваше благородие, целый день дым идет в дверь, они отродясь столько не топили, – отвечает Букреев. – Дров не берут, боятся. А мы зря сучья жжем... А брать большие сучья боятся.

– Ота! – повторил японец.

– Что Ота?

– Как ты не понимаешь, – сказал матрос Иван Палий, – это земля Ота, мы ж тому кулаку расчистили, а не ему... Видишь, они только веточки берут. Так что же ты, дурень, не берешь дрова?

Палий клал японцу на руки большие поленья, но тот бросал их на землю, как бы ничего не понимая.

Матросы разобрали лопаты и ушли.

Капитан Лесовский прошелся, осмотрел площадку. Вдали, под горой, к чему-то придрался, показал кулак матросу.

Наверху застучали топоры. Сегодня лесотаска широкой черной полосой пробороздила все ущелье. Сибирцев доложил капитану, что рубка теперь идет не только на этом скате, но и за сопкой, где выбираются кривые сосновые штуки для шпангоутов. Лес для стапеля заготовлен. Рабочих достаточно.

Можайский доложил капитану, что кузница готова, он поднял японские мехи на каменные фундаменты, а то без привычки нашим кузнецам пришлось бы туго. Для японских кузнецов один горн устроили на земле, чтобы они могли работать по-своему, сидя, чего нельзя требовать от русских кузнецов.

– Есть ли жалобы? – спросил капитан у матросов, отдыхавших в ожидании лопат.

Матросы поднялись.

– Жалоба на японцев, Степан Степанович, – шутливо молвил матрос первой статьи Палий.

– Объяви! – сказал Лесовский.