– Как ничего? – Путятин, казалось, рехнулся. – Как? Молчать! – завизжал он. – Как ничего? Как ничего? Как же! – Он вскочил и ударил матроса по уху. – Я тебя! Я тебя... Я тебе... Ах ты...

– Евфимий... Евфимий Вас... корова-то доится... корова доится... Клянусь вам! – приговаривал Берзинь под оплеухами. – Вай-вай-вай! – заорал матрос.

– Доится? – Адмирал опустил руки. Отчаянный крик привел его в себя.

– Да теленок ведь у нее, он сосет. Я справлялся.

– Видите, каков подлец? Он под арестом, а справлялся! – сказал Мусин-Пушкин.

«Сволочь, какая рука крепкая!» – подумал Берзинь.

– За корову не беспокойтесь, Евфимий Васильевич. Дозвольте мне взять с собой часового и сходить. Мы живо доставим вам молоко!

Адмирал схватился за голову: «Какой позор!»

Берзинь не мог сказать, как он старался, помнил, из-под ареста по ночам лупил через городьбу и ходил к японке, никто, кроме часовых, не знал об этом, и все старались ради адмирала и советовали Янке стараться и ублаготворить экономку самурая, и он по ночам отдаивал корову, чтобы не заболело вымя. Но сказать всего этого нельзя адмиралу, приходилось съедать оплеухи.

– Я не забыл интересы вашего превосходительства, – оправдывался Мусин-Пушкин. – Я посылал доить унтер-офицера... Матросы отказывались, говорили, что не казацкое дело...

– Я вам этого не прощу, – сказал Путятин в то время, как Берзинь и часовой внесли два кувшина из-под сакэ, наполненные молоком. – А ты ступай под арест и там сиди, пока не будет суда, – сказал адмирал. – Спасибо тебе, братец, но закон есть закон...

– Разрешите освободить его в таком случае! – закричал Мусин-Пушкин. – Зачем так издеваться надо мной?

– Ах, это вы за себя так беспокоитесь?

– Я служу верой и правдой... У меня были дисциплина и порядок! Экономку, как подданную иностранного государства, я не смел привлечь в свидетельницы.

– Это всегда так. Все иностранки отступаются от своих кавалеров, если дело грозит судом. Значит, и в Японии как в Европе! Это верно. Не знаю, откуда берутся сюжеты для «Кавказских пленников»? Неужели на Кавказе женщина преданней и благородней, чем всюду? Я ничего подобного в жизни не видел. Жаль! Я думал, что японки не таковы!

– Точно так, ваше превосходительство, они бессердечны.

– Я сегодня больше не могу продолжать наш разговор. Идите в лагерь и наведите там дисциплину.

«Больше никогда не буду так стараться и заботиться о нравственном самосознании!» – подумал Пушкин, идя из храма по пустырю к лагерным воротам.

За храмом Хонзенди раздавался оглушительный дружный хохот молодых голосов. Все офицеры и юнкера там.

Шел бой петухов. Юнкера, стравливая своих любимцев, с криками хватали петухов, кидали их на противников.

– Где вы петухов раздобыли? – спрашивал Сибирцев.

– Пока вы не были в Хэда, тут много воды утекло! – отвечал Зеленой.

– Капитан может задать вам распеканцию, – заметил Шиллинг.

– Что вы! Наш капитан уже другой!

Тут раздался всеобщий восторженный крик. Большой петух был сбит маленьким рыжим соперником.

Юнкера велели японцам забирать петухов, и сборище стало расходиться. Обсуждались выигрыши. Четверо юнкеров бойко и бодро шагали в ногу одной шеренгой.

запел Лазарев.

подхватили его товарищи.

В отдалении четверо японских парней, держа в руках петухов, так же дружно шагали в ногу следом за юнкерами.

лихо запел фальцетом маленький паренек с шустреньким личиком.

Его товарищи, совершенно как юнкера, подхватили:

...– Получено радостное письмо из Симода, – рассказывал дома Гошкевич. – Почти поздравительное...

...– «Я ру бу ру», что это? – спрашивала Оюки у Алеши. Она еще украшала его комнату.

– А как же юнкер Урусов?

– Это ни-ше-во. Сюрюкети-сан не рубуру.

– Завтра вечером, Оюки, приходите опять на урок, – сказал Алеша, провожая ее до дома.

– Спасибо! – отозвалась Оюки и присела, как светская барышня, подхватив кимоно, как платье, и исчезла в воротах своего дома.