– Выбраковали их, что ли? – спросил Голушкин.

– Ну выбраковали, – процедил сквозь зубы Васька и взглянул на Голушкина с интересом: а хочешь, и тебя выбракуем?

– Василий, – сказал Шубников, – ты читал эпитафию на могиле пожарника?

– Ну?! – удивился Васька Пугач. – Какую эпитафию?

– Известную. «Сорок лет стоял на башне, так и умер не едавши». У тебя эпитафия будет хуже.

– Вот дурень! – рассмеялся Васька. – Я же не на башне, я в кабине!

Постановили: Васька Пугач и пятеро его приятелей, все с несгораемыми усами, станут ледовыми зодчими безвозмездно, их лишь предстоит кормить и поить, чтобы не схватили в жаркие дни у льдов расстройство желудка. И ни в коем случае эти пятеро приятелей никому не должны, даже и за понюшку табаку, открывать, что пожарники они бывшие. Мало ли ведь какие агенты будут шнырять в эти дни в Останкине.

– Все путем! – загоготал Васька Пугач. – Череп ты мой горелый! Да мы такие дворцы наворочаем, что эти самураи запрыгают!

– И ледяные горы, – хмуро добавил Шубников.

После ухода Васьки Пугача Шубников раскричался на Ладошина и Голушкина. Что за разгильдяйство! Что за легкомыслие! Ведь сто раз говорил о льдах и пожарниках – и эдакий провал. И все так! И всегда так! Обиженный Голушкин стал говорить, что пока он не давал поводов для крика, исполнял свою службу с усердием и толком и, если им недовольны, готов подать в отставку. Шубников выгнал Голушкина и Ладошина на площадки, но досада не была исчерпана, требовалось разрядиться на ком-либо, и Шубников вызвал Бурлакина.

– И у тебя такой же бардак, как у всех?

– Я кричать тоже умею, – сказал Бурлакин. – А голос у меня от природы громче. Другое дело, ты более актер.

– Хорошо, – утих Шубников. – Докладывай.

– Возьми вместо меня пиротехника-исполнителя. Пусть он к тебе и бегает с докладами и за распоряжениями. А как я исполню задачу – мое дело. Я не подведу.

– Но и не доверишь мне свои сюрпризы и тайны?

– Чепуха, – нахмурился Бурлакин. – Никаких тайн нет.

– Однако о них уже идет молва.

– Глупая, стало быть, молва. Решения у нас заурядные. При Петре Великом мастера были куда изобретательнее. Мы забыли их ремесло и дерзость. Кстати, для триумфа водонапорной башни мне нужны уточнения. Там два пункта. Сто двенадцать лет башне. Так? И рекорд в напоре воды. Какой именно рекорд?

– Я не помню, – поморщился Шубников. – Рекорд и есть рекорд, не важно какой.

– Мне важно, – сказал Бурлакин. – Дай мне точные данные, какой объем башни, какой напор, давление, сколько пролито воды за сто двенадцать лет, сколько…

– Дадут тебе, дадут! Не зуди!

– Какой у башни вид? Где стоит она?

– Откуда я знаю, где она стоит! – возмутился Шубников. – Стоит и стоит. У какого-то моста. Или путепровода.

– Ты неконкретный человек, – покачал головой Бурлакин.

– Для конкретностей есть мелкие, бескрылые служащие!

– Ты вообще неконкретный человек, – сказал Бурлакин. – И это плохо. И для меня. И для тебя. И для всех. Тебя увлекает лишь сам ход дела, процесс, игра, авантюра, лепка ситуации, мечтание о чем-то, что получится и сотворится, а что именно получится и сотворится – об этом ты не имеешь никакого представления да и не хочешь иметь, чтобы не заскучать или не разочароваться раньше времени, а между тем выходят глупости либо гадости, какие можно было бы предугадать или вычислить.

– Я – творец! – высокомерно воскликнул Шубников. – Пусть вычисляет ваша наука.

– Какой ты творец! Ты недоучка и игрок, которому долго не везло по мелочам. Но вырастет у тебя седая полынь.

– Какая же полынь вырастет в день с фейерверками?

– В этот день – не самая горькая. Этот-то день промежуточный. Но драки, перебранки и скандалы ожидать можно.

– Только-то? – усмехнулся Шубников. – Это не причина для печалей. И полагаю, что драк и перебранок не случится. Есть кому постеречь спокойствие. А не хватает сторожей – наксерим. Иногда необходимы и персонажи одноразового использования.

– Их надо отменить вовсе, молодцов и девушек в кимоно.

– Ба! – чуть ли не обрадовался Шубников. – А кто же это их придумал и завел, не напомнишь?

– Я, – сказал Бурлакин. – Но был беззаботен или безрассуден. Придумал ради шутки, как пародию. Теперь вижу, что они способны принести лишь пагубы и порчи. Они саморазвиваются и еще возьмут Палату в зависимость. Их необходимо отменить. Но это придется сделать тебе.

– А ты что же, устраняешь себя?

– Фейерверк – мое последнее дело на улице Цандера. Я уйду отсюда.

– Измена? Отступление? Или позорное бегство? – с издевкой спросил Шубников.

– Я не хочу более играть чужими игрушками, – сказал Бурлакин. – Или по-другому – играть на чужих инструментах.

– Моими, что ли? Или – на моих?

– В том-то и дело, что и не твоими. И не на твоих.

– Хорошо, – сказал Шубников. – Договорим после.

– Договорим. Каштанова ты ко мне присылал?

– С чем?

– С указанием, прозвучавшим, впрочем, просьбой. Восславить в небе тебя. Водонапорную башню. Институт хвостов и тебя. Выдан был даже текст бегущей в небе строки.