Шрифт:
Господин Бархатный подошел еще ближе. В его повадке не чувствовалось ни малейшего смущения, он не проявлял к Анне какого-то особого внимания. Взгляд его лилово-золотистых глаз рассеянно блуждал по полкам. Почему он ее не узнает? Он что, играет какую-то роль? Безумная идея скользнула по поверхности сознания: а что, если этот человек – друг или сообщник Лорана и ему поручено следить за ней, испытывать ее? Но зачем?
Он улыбнулся и объявил небрежным тоном, не обращая внимания на молчание Анны:
– Пожалуй, я возьму то же, что всегда.
– Конечно, конечно, я немедленно обслужу вас.
Анна пошла к прилавку, чувствуя, как дрожат бессильно висящие вдоль тела руки. Ей понадобилось несколько попыток, чтобы расправить прозрачный шуршащий пакетик и уложить в него конфеты. Наконец она положила шоколад на весы:
– Двести граммов. Десять с половиной евро, пожалуйста.
Анна снова бросила взгляд на мужчину. Она была уже не так уверена... Но отзвук неясной тревоги не покидал ее. Почему-то в голову пришла мысль, что этот человек, как и Лоран, изменил внешность, прибегнув к услугам пластического хирурга. Его лицо было лицом из ее воспоминаний, но оно было другим...
Покупатель снова улыбнулся, одарил ее задумчиво-внимательным взглядом, расплатился и исчез, едва слышно пробормотав "до свиданья".
Анна долго стояла неподвижно, потрясенная, не понимающая. Никогда еще приступ не был таким сильным. Словно все надежды, порожденные утренним свиданием с Матильдой Вилькро, бежали от нее прочь. Как будто, решив, что выздоравливает, она вдруг осознала, что умирает. Так бывает с заключенными, которых за попытку побега сажают в подземный карцер.
Колокольчик у двери снова звякнул.
– Привет.
Вымокшая под дождем Клотильда с пакетами в руках прошла через зал, исчезла в подсобке и тут же появилась снова, принеся с собой ощущение свежести.
– Что с тобой? Можно подумать, ты увидела зомби.
Анна ничего не ответила. Ее тошнило, к глазам подступали слезы.
– Тебе нехорошо? – настаивала Клотильда.
Анна посмотрела на нее, не понимая и не слыша, встала и произнесла:
– Мне нужно пройтись.
16
Ливень усиливался. Анна нырнула в самую гущу бури, и ветер понес ее вперед, заливая потоками воды. Не в силах преодолеть внутреннее оцепенение, она смотрела на оплывающий под серыми струями Париж. Тучи как волны накатывались на крыши домов, вдоль фасадов бежали ручьи, лепнина балконов и окон напоминала сине-зеленые лица утопленников, поглощенных разгневавшейся стихией.
Она поднялась вверх по улице Фобур-Сент-Оноре, миновала авеню Ош и свернула налево, к парку Монсо. Пройдя вдоль черных с золотом решеток сада, попала на улицу Мурильо.
Мимо нее в плеске воды и проблесках молний неслись машины. Мотоциклисты в капюшонах напоминали маленьких резиновых Зорро. Пешеходы боролись с порывами ветра, намокшая одежда облепляла тела, как простыня, прикрывающая неоконченную скульптуру в мастерской художника.
Все вокруг было залито коричнево-черным, маслянисто-серебряным болезненным светом.
Анна шла по улице Мессины мимо домов со светлыми фасадами и могучих деревьев. Она и сама не знала, куда направляется, но это не имело никакого значения. Она пробиралась по улицам наугад, на ощупь, вслепую, путаясь, как путались и сбивались мысли у нее в голове.
И тут она увидела его.
На противоположной стороне, в витрине, был выставлен живописный портрет. Анна перешла через улицу. Это была репродукция картины. Смазанное, искореженное, разбитое лицо, написанное кричаще яркими красками. Она подошла еще ближе, словно загипнотизированная: лицо в мельчайших деталях воспроизводило ее галлюцинации.
Она поискала фамилию художника. Фрэнсис Бэкон. Автопортрет, датирующийся 1956 годом. Выставка художника проходила на втором этаже этой галереи. Она нашла вход – через несколько дверей справа, на Тегеранской улице – и начала подниматься по лестнице.
Красные драпри, разделявшие анфиладу белых залов, придавали выставке торжественный, почти сакральный характер. Перед картинами толпились посетители. Повсюду царила полная тишина. Ледяное почтение витало в воздухе, казалось, что выставленные картины заполняют собой все пространство помещений.
В первом зале Анна обнаружила двухметровые полотна с одним и тем же сюжетом: священник в красной сутане на троне, разинувший рот в вопле ужаса и боли, словно его поджаривают на электрическом стуле. На одной из картин одеяние было красным, на другой – черным, на третьей – лиловым, но некоторые детали оставались неизменными: руки, вцепившиеся в подлокотники, горели, превращаясь в обугленные обрубки; рот, разверстый в крике и похожий на зияющую рану; языки пламени вокруг трона...