Замотав головой, Пенелопа вцепилась в ридикюль, куда накануне сунула соскочившие с носа очки. Милостей от Клевенджера девочка не принимала. Знала, что я пытаюсь убаюкать собственную совесть — и только.

Я отобрал ридикюль, вытащил пострадавшее оптическое приспособление. Пострадало оно чувствительно — дужка отлетела, другая держалась на честном слове, — и все же исправимо.

Расшатавшуюся часть я привинтил и укрепил кончиком ножа. Часть отлетевшую следовало приклеить липкой лентой, каковая сыскалась в отделении для перчаток. Завершив труды, я вынул носовой платок, тщательно вытер захватанные пальцами линзы. Проверил на просвет — не осталось ли жирных пятен?

В машине отчего-то было очень тихо. Никто не шевелился. Глядя сквозь начисто выдраенные стекла, я припомнил очки, найденные в прицепном домике. Их стекла имели семь или восемь диоптрий. А эта пара не вполне соответствовала рецепту. Верней, вообще не соответствовала.

Ибо линзы отсутствовали начисто. Наличествовали обычнейшие, слегка притемненные, совершенно плоские стекляшки.

Наконец, я уловил проворное, чуть слышное движение. На заднем сиденье переместилась Пенелопа. Рука девочки поднялась и навела что-то прямо в мой затылок. Это я понимал и не оборачиваясь. Чем именно грозят, узнаю через минутку — ежели, разумеется, проживу столь долго. Покуда же следовало опомниться и хоть немного привести в порядок взвихрившиеся мысли.

Я разглядывал никчемные очки. Пенелопа Дрелль страдала близорукостью. Это установили неопровержимо и давно. А ничего прочего достоверно выяснить не потрудились... Безумие, согласен. И все же. Мак не позаботился снабдить меня точными приметами Пенелопы. Да и Грегори наверняка не имел о них понятия!

Матушка и дочка на двадцать четыре часа ускользнули из-под нашей опеки в горах Британской Колумбии. Агент, расколотивший автомобильное днище о камни, как пить дать не проверил, та ли самая пара возвратилась или произошли некоторые перемены в личном составе. Это выглядело единственным резонным объяснением.

И, в конце концов, кому стукнет в голову пристально изучать очкастую девицу-недотепу со стальными скобками на зубах, растущих вкривь и вкось. И кто заподозрит подобное существо, если речь идет о шпионаже крупнейшего калибра? Соглядатаи сосредоточивались на матери, а недостойное чадо вниманием обходили...

Чрезвычайно остроумный и своеобразный замысел — как и все прочие подробности этой затеи. Гениальная подмена.

Потом — ежели уцелею — припомню все непостижимые странности материнского поведения, так изумившие меня в гостинице, подивлюсь, как не сумел разглядеть и решить непостижимо — сложного уравнения: 2 — 1 + 1 = ? Впрочем, все мы крепки задним умом. А чтобы предаваться воспоминаниям, следовало для начала выжить.

Очень осторожно, слегка озадаченным голосом я промолвил:

— Стоило возиться! Я-то думал...

— Поменьше думайте, мистер Клевенджер. Голос принадлежал Пенелопе, однако звучал неузнаваемо. В нем зазвенели взрослые обертоны, засквозила холодная, расчетливая жестокость, пятнадцатилетним девицам, как правило, не присущая.

— Не шевелитесь. И не вздумайте поворачиваться.

— Золотко, если ты целишься мне в затылок из пистолета, запомни: я крохотная полевая мышка, я невинный маленький барашек, я совершенно спокоен и безвреден.

— Что именно вы подумали, мистер Клевенджер?

— Мне сообщили, что Пенелопа Дрелль довольно близорука. Весьма близорука.

— И..?

— А за дело пришлось приниматься наспех. Сразу после гибели Майка Грина. Мне описали грузовичок с прицепом, хорошенькую маму и очкастую дочку с лечебными скобками на зубах. Только твои очки — декорация. Точней — театральный реквизит. Как частный сыщик, пользуюсь дедуктивным методом и заявляю: либо очки — не твои, либо ты — не Пенелопа Дрелль.

— Вы рассуждаете здраво, мистер Клевенджер. Я не Пенелопа Дрелль.

Я выждал секунду и с невыразимым облегчением перевел дух. Девица признала правоту Дэвида Клевенджера, но тот, заодно с Мэттом Хелмом, по-прежнему обретался в числе живых. Утешительно.

Следовало, пожалуй, возгордиться собственной проницательностью. Четверть часа назад я с бухты-барахты брякнул Маку слово “шантаж”, пытаясь хоть немного отмыться от монреальского позорища. И угодил в яблочко. Правда, наобум, стреляя навскидку через левое плечо, но все же...

Вопреки распоряжению Пенелопы, я медленно — подчеркнуто медленно — обернулся. И узрел оружие, направленное теперь прямиком в мою физиономию. Здесь гордиться проницательностью было не с чего.

Разумеется, обшаривая трейлер, я не учинил доскональной инспекции детским игрушкам. А именно этот прозрачный водяной пистолетик и валялся меж кукол и мячей. Он казался безобидной пластмассовой штуковиной — однако лишь при беглом и небрежном взгляде. Сейчас, увы и ах, я изучал окаянную вещицу пристально, с расстояния в пол-фута.

Никакая, не пластмасса, об заклад можно биться. Литое стекло, кислотоупорное, подобно любому стеклу. Наверняка противоударное и огнестойкое. Доверху полное прозрачной жидкостью — знаменитой салатной приправой. Крошечный пузырек появился на крошечном дульном отверстии. Пенелопа находилась в полной боевой готовности.