– Доктор Михкель Теппе. Садитесь. Чем могу быть полезен?

Я изложил суть дела. Доктор не удивился. Вообще, что бы ни затеяла пресса, рядового читателя удивить трудно. Ко всему привыкли…

– Думаю, это несложно, – произнес Теппе, – клиника огромная.

– Вам сообщают о каждом новорожденном?

– Я могу распорядиться.

Он снял трубку. Что-то сказал по-эстонски. Затем обратился ко мне:

– Интересуетесь, как проходят роды?

– Боже упаси! Мне бы записать данные, взглянуть на ребенка и поговорить с отцом.

Доктор снова позвонил. Еще раз что-то сказал по-эстонски.

– Тут одна рожает. Я позвоню через несколько минут. Надеюсь, все будет хорошо. Здоровая мать… Такая полная блондинка, – отвлекся доктор.

– Вы-то, – говорю, – сами женаты?

– Конечно.

– И дети есть?

– Сын.

– Не задумывались, что его ожидает?

– А что мне думать? Я прекрасно знаю, что его ожидает. Его ожидает лагерь строгого режима. Я беседовал с адвокатом. Уже и подписку взяли…

Теппе говорил спокойно и просто. Как будто речь шла о заурядном положительном явлении.

Я понизил голос, спросил доверительно и конспиративно:

– Дело Солдатова?

– Что? – не понял доктор.

– Ваш сын – деятель эстонского возрождения?

– Мой сын, – отчеканил Теппе, – фарцовщик и пьяница. И я могу быть за него относительно спокоен, лишь когда его держат в тюрьме…

Мы помолчали.

– Когда-то я работал фельдшером на островах. Затем сражался в эстонском корпусе. Добился высокого положения. Не знаю, как это вышло. Я и мать – положительные люди, а сын – отрицательный…

– Неплохо бы и его выслушать.

– Слушать его невозможно. Говорю ему: «Юра, за что ты меня презираешь? Я всего добился упорным трудом. У меня была нелегкая жизнь. Сейчас я занимаю высокое положение. Как ты думаешь, почему меня, скромного фельдшера, назначили главным врачом?..» А он и отвечает: «Потому что всех твоих умных коллег расстреляли…» Как будто это я их расстрелял…

Зазвонил телефон.

– У аппарата, – выговорил Теппе, – отлично.

Затем перешел на эстонский. Речь шла о сантиметрах и килограммах.

– Ну, вот, – сказал он, – родила из девятой палаты. Четыре двести и пятьдесят восемь сантиметров. Хотите взглянуть?

– Это не обязательно. Дети все на одно лицо…

– Фамилия матери – Окас. Хилья Окас. Тысяча девятьсот сорок шестой год рождения. Нормировщица с «Пунанэ рэт». Отец – Магабча…

– Что значит – Магабча?

– Фамилия такая. Он из Эфиопии. В мореходной школе учится.

– Черный?

– Я бы сказал – шоколадный.

– Слушайте, – говорю, – это любопытно. Вырисовывается интернационализм. Дружба народов… Они зарегистрированы?

– Разумеется. Он ей каждый день записки пишет. И подписывается: «Твой соевый батончик».

– Разрешите мне позвонить?

– Сделайте одолжение.

Звоню в редакцию. Подходит Туронок.

– Слушаю вас… Туронок.

– Генрих Францевич, только что родился мальчик.

– В чем дело? Кто говорит?

– Это Довлатов. Из родильного дома. Вы мне задание дали…

– А, помню, помню.

– Так вот, родился мальчик. Большой, здоровый… Пятьдесят восемь сантиметров. Вес – четыре двести… Отец – эфиоп.

Возникла тягостная пауза.

– Не понял, – сказал Туронок.

– Эфиоп, – говорю, – родом из Эфиопии… Учится здесь… Марксист, – зачем-то добавил я.

– Вы пьяны? – резко спросил Туронок.

– Откуда?! Я же на задании.

– На задании… Когда вас это останавливало?! Кто в декабре облевал районный партактив?..

– Генрих Францевич, мне неловко подолгу занимать телефон… Только что родился мальчик. Его отец – дружественный нам эфиоп.

– Вы хотите сказать – черный?

– Шоколадный.

– То есть – негр?

– Естественно.

– Что же тут естественного?

– По-вашему, эфиоп не человек?

– Довлатов, – исполненным муки голосом произнес Туронок, – Довлатов, я вас уволю… За попытки дискредитировать все самое лучшее… Оставьте в покое своего засранного эфиопа! Дождитесь нормального – вы слышите меня? – нормального человеческого ребенка!..

– Ладно, – говорю, – я ведь только спросил…

Раздались частые гудки. Теппе сочувственно поглядел на меня.