– Несметноликий человек [841] , – сметливо припомнил мистер Супер. – Кольридж его назвал несметноликим.

Amplius. In societate huniana hoc est maxime necessarium ut sit amicitia inter multos [842]

– Святой Фома, – начал Стивен…

– Ora pro nobis [843] , – пробурчал Монах Маллиган, опускаясь в кресло.

И запричитал с жалобным подвываньем.

– Pogue rnahone! Acushia machree! [844] Теперь не иначе пропали мы [845] ! Как пить дать пропали!

Все внесли по улыбке.

– Святой Фома [846] , – сказал, улыбаясь, Стивен, – чьи толстопузые тома мне столь приятно почитывать в оригинале, трактует о кровосмесительстве с иной точки зрения нежели та новая венская школа, о которой говорил мистер Маги.

В своей мудрой и своеобычной манере он сближает его со скупостью чувств.

Имеется в виду, что, отдавая любовь близкому по крови, тем самым как бы скупятся наделить ею того, кто дальше, но кто, быть может, жаждет ее.

Евреи, которым христиане приписывают скупость [847] , больше всех наций привержены к единокровным бракам. Но обвинения эти – по злобе. Те же христианские законы, что дали евреям почву для накопления богатств (ведь им, как и лоллардам [848] , убежищем служили бури [849] ), оковали стальными обручами круг их привязанностей [850] . Грех это или добродетель – лишь старый Никтоотец [851] откроет нам в Судный день. Но человек, который так держится за то, что он именует своими правами на то, что он именует себе причитающимся, – он будет цепко держаться и за то, что он именует своими правами на ту, кого он именует своей женой. И пусть никакой окрестный сэр смайл [852] не пожелает вола его, или жены его, или раба, или рабыни его, или осла его [853] .

– Или ослицы его, – возгласил антифонно Бык Маллиган.

– С нашим любезным Биллом сурово обошлись, – любезно заметил мистер Супер, сама любезность.

– С какой волей? [854] – мягко вмешался Бык Маллиган. – Мы рискуем запутаться.

– Воля к жизни, – пустился в философию Джон Эглинтон, – была волею к смерти для бедной Энн, вдовы Вилла.

– Requiescat! [855] – помолился Стивен.

Воли к действию уж нет

И в помине много лет… [856]

– И все же она положена, охладелая, на эту, на второсортную кровать: поруганная царица [857] , хотя б вы и доказали, что в те дни кровать была такой же редкостью, как ныне автомобиль, а резьба на ней вызывала восторги семи приходов. На склоне дней своих она сошлась с проповедниками (один из них останавливался в Нью-Плейс и получал кварту хереса за счет города; однако не следует спрашивать, на какой кровати он спал) и прослышала, что у нее есть душа. Она прочла, или же ей прочли, книжицы из его котомки, предпочитая их «Проказницам», и, облегчаясь в ночной сосуд, размышляла о «Крючках и Петлях для Штанов Истинно Верующего» и о «Наидуховнейшей Табакерке, что Заставляет Чихать Наиблагочестивейшие Души» [858] . Венера изогнула свои уста в молитве. Жагала сраму: угрызения совести. Возраст, когда распутство, выдохшись, начинает себе отыскивать бога.

– История подтверждает это, – inquit Eglintonus Chronolologos [859] . – Один возраст жизни сменяется другим. Однако мы знаем из высокоавторитетных источников, что худшие враги человека – его домашние и семья [860] . Мне кажется, Рассел прав. Какое нам дело до его жены, до отца? Я бы сказал, что семейная жизнь существует только у поэтов семейного очага. Фальстаф не был человеком семейного очага. А для меня тучный рыцарь – венец всех его созданий.

Тощий, откинулся он назад. Робкий, отрекись от сородичей своих [861] , жестоковыйных праведников [862] . Робкий, в застолье с безбожниками он тщится избегать чаши [863] . Так ему наказал родитель из Ольстера, из графства Антрим [864] .

Навещает его тут в библиотеке ежеквартально. Мистер Маги, сэр, вас там желает видеть какой-то господин. Меня? Он говорит, что он ваш отец, сэр.

Подайте– ка мне Вордсворта [865] . Входит Маги Мор Мэтью, в грубом сукне косматый керн [866] , на нем штаны с гульфиком на пуговицах, чулки забрызганы грязью десяти лесов, и ветка яблони-дичка в руках [867] .

А твой? Он знает твоего старикана. Вдовец.

Спеша из веселого Парижа в нищенскую лачугу к ее смертному ложу, на пристани я коснулся его руки. Голос, звучавший неожиданной теплотой. Ее лечит доктор Боб Кении. Взгляд, что желает мне добра. Не зная меня, однако.