Следуя наставлениям Грейс, Хлоя вынуждена поддерживать легенду, будто отцом Стэнопа был летчик, который разбился, когда Стэнопу был от роду один день. «Худо ли, — говорит Грейс, — все лучше, чем знать, что твой родитель — Патрик Бейтс». Когда Хлоя пробует возражать, указывая на никчемность этой затеи, Грейс становится в оскорбленную позу. «Мать я ему или нет?» — вопрошает она.

Когда-нибудь, когда Стэноп возмужает, закалится, Хлоя скажет ему правду. А он с каждым новым приездом на каникулы выглядит все более хрупким, чутким, ранимым и не закаляется, хоть плачь.

Имоджин — Хлоина любимица. Камень тронется, слушая щебетанье этой плутовки. Любовь Имоджин к Оливеру беспредельна. И Оливер, который проклинает тот час, когда Имоджин родилась на свет, тает перед этой любовью.

Как же Хлое уйти? Как рассечь это хитросплетение нитей доверия, зависимости, надежды во имя такой зыбкой, ненадежной субстанции, как личное счастье?..

Франсуаза поджаривает целых две дюжины рыбных палочек. А что поделаешь? Оливер находит обе пачки в морозилке, где тесно даже его шампанскому, и с невыразимым отвращением к свежемороженым полуфабрикатам натурально извлекает их оттуда и кладет на холодильник, где они в скором времени оттаивают и размякают — либо срочно швыряй на сковородку, либо в помойное ведро.

Хлоя нарезала соломкой четыре фунта картошки. Специальной сетки, чтобы опускать ее в кипящий жир, в доме нет, так как Оливер не признает картошки во фритюре, но Франсуаза прекрасно обходится сотейником и лопаточкой, которой снимают омлет со сковородки.

Хлоя открывает две банки зеленого горошка.

Франсуаза и Хлоя садятся по обоим концам стола, дети рассаживаются между ними. Хохот, шуточки. Стэнопу посчастливилось найти запретную бутылку томатного соуса. Здорово! Оливер раньше полуночи носа не высунет из своей комнаты.

Удивительно всем им хорошо!

— Современный образ жизни много лучше, — говорит Франсуаза, когда они с Хлоей моют посуду.

В гостиной дети смотрят по телевизору фильм «Звездной тропой». Телевизор маленький, портативный. Оливер полагает, что, если уж опускаешься до уровня массовой культуры, а вернее, бескультурья, меньшее зло — купить маленький, а не брать напрокат большой. Детям, кажется, все равно. Чем труднее разглядеть изображение, тем внимательней их жадные взгляды.

— Серьезно? — с неподдельным любопытством спрашивает Хлоя. — Вы уверены?

— Такой жизни, как у моей мамы, я бы не потерпела.

— А разве у вас другая? — машинально спрашивает Хлоя, думая о своем. Настроение у нее переменилось. Почему Оливеру сегодня во что бы то ни стало понадобилось читать Франсуазе, если ей, Хлое, ему вот уже несколько недель читать нечего? Будто нарочно ждал удобного случая ее унизить, пользуясь ее отсутствием. И не просто ждал, кстати, — сам навязывал ей безделье, зная, что оно погонит ее из дому. Да нет, Оливер не способен на такое. Конечно, нет. Тем более когда речь идет о его работе.

— Чем у мамы? Еще бы, ничего общего, — возмущенно говорит Франсуаза.

— Посуду вот моете.

— Да, но суть совершенно иная. Совершенно иные обстоятельства.

Видно, что Франсуаза не на шутку всполошилась.

— Mon Dieu [31] , — продолжает она, — в шестьдесят восьмом я сражалась на баррикадах. Меня забрали в полицию. Избивали, не посмотрели, что женщина. Потом выпустили. Мы с товарищами заперлись в актовом зале и объявили голодовку. Я долго не сдавалась. Но нельзя же было, в конце концов, допустить, чтобы меня исключили. Мне был нужен диплом.

— Для чего же?

— Ради моей личной свободы. Ради свободы Франции я сделала все, что могла. Я пострадала за Францию. Но мне важна была и моя свобода.

— И это вы называете свободой?

Франсуаза с таким остервенением трет стакан, что он, того и гляди, лопнет.

— Легче, легче, — говорит Хлоя.

— Виновата, — говорит Франсуаза. — Это, наверно, от усталости. Я не высыпаюсь.

— Зато я высыпаюсь, — говорит Хлоя.

Молчание. Франсуаза сливает в фаянсовую миску жир, в котором жарилась картошка. Хлоя замешивает тесто для булочек на завтрак Оливеру.

— Это временно, — говорит Франсуаза. — Вы должны понять. Дайте срок, и я найду себе работу по специальности. У подруги, на которой женился мой жених, нет высшего образования, она училась на кондитера. Мне бы открыто и свободно вступить в связь с моим женихом, как я и собиралась, а я пошла на поводу у родителей, и они принялись готовить свадьбу по всем правилам. Подруга тоже приехала на свадьбу и сманила жениха. Какое унижение! Как кондитер, подруга зарабатывала больше, чем я в отделе народного образования, и потом, она красивей. У нее тоже растет пушок на лице, но у блондинки не так заметно. И все же больно, когда тебя променяли на такое ничтожество. Я решилась ехать в Англию, ибо в этой стране отношения между мужчиной и женщиной свободные, достойные, честные. В какой другой европейской стране мы могли бы так счастливо жить втроем?