Жена, одетая в короткий шелковый халат, расписанный птичками, сидела в кресле, положив босые ноги на журнальный столик. На диване валялась соболья шубка с ещё не оторванными этикетками и ярлыками, только из магазина. Никольский уставился на шубку и едва не заскрипел зубами от злости. Ирина, перехватившая этот взгляд, вежливо оборвала телефонный разговор, подскочила с кресла и чмокнула в губы Максима, готового разразиться матерной тирадой.

– Какого хрена, ты делаешь? – грубо начал он, но оборвал себя.

Да черт с ней с шубой. Пропади все пропадом. Не хочется чтобы, возможно, последний в жизни разговор с женой заканчивать непристойным базаром.

– Во-первых, ты обещал мне эту вещь, – Ирина загнула указательный палец. – Во-вторых, мы встретились с Татьяной, заехали в один потрясающий бутик, и я не удержалась…

– Во-вторых, в-третьих, и в-десятых ты, делая дорогие покупки, должна помнить, что замужем не за арабским шейхом. Всего-навсего за дипломатом. Государственным служащим. Если тебя однажды спросят, откуда дровишки? Откуда, блин, бабки на эти шубы и полушубки? Что скажешь?

– Тебя об этом спрошу. Откуда, Максим дровишки? Ведь ты всего-навсего дипломат.

– Ладно, проехали, – вздохнул Никольский. – А Светка где?

– У мамы оставила, завтра заберу.

Максим кивнул, решив, что это главное: ребенка дома нет. А Ирина не помешает. Одно мгновение. И все кончится. Еще вчера он всерьез подумывал о петле на шее, которая, перетянув артерии и дыхалку, оборвет его жизнь за минуту. Но представил, как его, обмочившегося, жалкого с перекошенным зеленым лицом, снимают как тряпичную куклу, с водопроводной трубы в ванной комнате… И сделалось не по себе. Пуля – вот это вариант. Мужское решение проблем. Вспомнился отцовский наградной ПСМ… И дальнейший план действий сложился в голове легко.

Заглянув на кухню, Максим отметил про себя, что домработница ушла. Он выбрал небольшую кастрюлю из нержавейки, быстрым шагом через коридор дошагал до своего рабочего кабинета, шмыгнул за дверь и повернул ключ в замке. Задернув шторы и включив верхний свет, сел в кресло, нагнулся, оторвал от стены кусок плинтуса. В этом тайнике помещались скатанные в тонкие трубочки проявленные фотопленки и несколько исписанных листков бумаги, тоже скатанных трубочками. Поставив обрезок плинтуса на прежнее место и включив кондиционер на полную катушку, некурящий Никольский долго копался в столе в поисках коробки спичек. Наконец поставив перед собой кастрюлю, зажег спичку и одна за другой сжег пленки и бумагу. Подошел к окну, открыв раму, вывалил горячий пепел вниз, поставил кастрюлю на пол.

Просидев четверть часа за столом, Максим понял, что составлять предсмертные записки он не умеет. И вправду, откуда набраться опыта, если такую чертовню он пишет первый и единственный раз в жизни. «Я решился на этот шаг, потому что несколько раз посещал врача, который пользуется моим доверием. Диагноз сомнений не вызывает, а врач, человек честный и прямой, не дал мне ни одного шанса. Я неизлечимо болен. Все, что маячит впереди, – долгая мучительная агония. Но я всего этого не желаю: бесполезных операций, химиотерапии, облучения. Не хочу обрекать на бесполезные затяжные муки свою семью и себя самого. Я боюсь физической боли, страданий, поэтому лучше все решить сразу, в одно мгновение поставить точку. Хочу надеяться, что близкие поймут и простят меня, умершего смертью безбожника. Но иначе я не могу».

Максим остановился, отложил в сторону ручку. Даже в эти последние минуты жизни он не может позволить себе такую роскошь как искренность и честность. Он должен врать, изворачиваться до последнего. По факту самоубийства прокуратура возбудит дело. Какое-то время будут по всей Москве и ближнему Подмосковью искать мифического доктора, имеющего частную практику и поставившего Максиму смертельный диагноз. Врач ошибся, безусловно, он ошибся, ведь эксперты, которые будут проводить вскрытие тела, опровергнут все утверждения покойного, высказанные в предсмертной записке. Однако самоубийство Никольского укладывается в логические рамки.

Да и выводы экспертов не будут иметь большого значения. Следователи ФСБ, а дело о гибели дипломата будет вести ФСБ, неизбежно придут к заключению, что пациент, по натуре болезненно мнительный ипохондрик, настолько испугался смертельного приговора врача, что сам решил ускорить кончину, избавив себя от долгой агонии. Поиски медика закончатся безрезультатно. Однако у прокуратуры и ФСБ вряд ли появится и тень сомнения в искренности предсмертной записки.

Максим расписался в правом углу листа, проставил число. Сунул бумагу под стекло, покрывающее столешницу. Иначе записку забрызгает кровью.

Когда на столе зазвенел телефон, Максим, стараясь опередить жену, сорвал трубку. Лишь бы не отец.

– Слушаю.

– Привет, это я.

Хрипловатый мужской голос принадлежал человеку, которого Максим знал под именем Юрия Дьякова, впрочем у этого типа наберется два десятка разных имен и фамилий. Неприятный тип. Среднего роста, плотной комплекции, носит мешковатые костюмы, ездит на «БМВ» и имеет физиономию и замашки беспредельщика. Грубая физиономия, приплюснутый нос боксера, лобные залысины, бескровные губы. Над правой бровью приметный красноватый шрам, напоминающий птицу, расправившую в полете крылья. И ещё толстая шея колхозного бугая.