НЕЗНАКОМЕЦ (отстраняясь с улыбкой). Значит, в Бога вы не верите, а в Вальтера Оберзайта верите. (Кланяется.) Ему это весьма лестно. (Насмешливо.) Но где доказательства тому, что Вальтер Оберзайт существует?

ФРЕЙД (без улыбки). Послушайте, я слишком устал.

НЕЗНАКОМЕЦ. Дело не в усталости, просто вы непрестанно думаете об Анне. Это очень трогательно, но довольно оскорбительно.

ФРЕЙД (с нарастающим гневом). Так или иначе, сегодня вам лучше оставаться собой, то есть самозванцем… потому что, будь вы действительно Богом…

НЕЗНАКОМЕЦ (с интересом). Что же тогда?

ФРЕЙД (приподнимаясь). Будь вы Богом, это значило бы, что вы выбрали самое неподходящее время, явившись мне здесь и теперь… О, если бы Бог существовал!

НЕЗНАКОМЕЦ. Если бы он существовал, то что?..

ФРЕЙД. Я ничего не имею против вас. Но Бог!.. Если бы он вдруг возник из небытия, куда я поместил его… то я бы…

НЕЗНАКОМЕЦ. Так что же, если бы он очутился перед вами?

ФРЕЙД. Если бы он очутился передо мной, я бы спросил с него за многое… Я бы спросил…

Гнев его нарастает, он вскакивает с места.

НЕЗНАКОМЕЦ (раззадоривая его). Вы бы его спросили?…

ФРЕЙД. Я бы ему сказал… (С прорвавшейся наружу яростью.) Чтобы он посмотрел в окно и протер глаза! Знает ли он, Господь Бог, что зло топчет начищенными до блеска коваными сапогами мостовые Берлина и Вены, а скоро затопчет всю Европу? Знает ли он, Всемогущий, что к власти пришла партия ненависти и в ней сплотилась ненависть к евреям, цыганам, ко всем инакомыслящим и слабым?

НЕЗНАКОМЕЦ (про себя). Еще бы ему не знать!

ФРЕЙД. Да если б даже зло не разлилось столь явно, не подняло оружие и не обагрилось кровью, его и без того хватает — я видел его всегда и везде, с того самого дня, когда, ребенком, сидел на кухонном полу, кричал и звал кого-нибудь и никто в целом свете не отозвался. (Подступает к НЕЗНАКОМЦУ.) Если бы Бог предстал передо мной, я обвинил бы его в том, что он морочит людей — раздает обещания и не держит их!

НЕЗНАКОМЕЦ. Не держит обещаний?

ФРЕЙД. Зло — это нарушение обещанного. (Размышляет вслух.) Ибо что такое смерть, как не нарушенное обещание жизни — той, что пульсирует в моих жилах вместе с кровью! Когда я ощупываю себя, когда мой ум пьянит блаженство бытия, я не сознаю себя смертным; смерти нету нигде — ни в голове, ни в утробе… я не чувствую смерти и знаю о ней лишь в теории, лишь понаслышке. Как бы я узнал о том, что умру, если бы мне об этом не сказали? Смерть коварно бьет в спину. Сам по себе я бы о ней и не помыслил, я бы считал себя бессмертным. Смерть ужасна не тем, что несет пустоту, а тем, что нарушает обещание, полученное с жизнью. И повинен в этом Бог! А что такое боль, как не разочарование в совершенстве телесной цельности? Вот наше тело, созданное для движения, для радости, целое и невредимое, — и вдруг оно оказывается уязвимым, уродуется, разрушается! Выходит, нас обманули! Нет, от боли страдает не плоть, любая рана калечит душу, ибо это нарушает обещание. И повинен Бог! Ну, а что такое вражда, зло, которое причиняют друг другу люди, как не нарушение гармонии? Все сулило гармонию: тепло материнской груди, глубокий нежный голос, обращенный к нам, когда мы еще не понимали слов, и то согласие с миром, что было нам даровано, когда весь мир еще сводился к двум заботливым рукам, которые ласкали, баюкали, кормили, — куда все это делось? Откуда взялись ненависть и злоба? Опять нарушенное обещание. И снова в нем повинен Бог!

Но горшее из зол, зло изощреннейшее, зло, которого не может искупить вся наша жизнь, — это наш убогий, куцый разум, тупящийся еще сильнее от наших собственных потуг развить его. Похоже, Бог даровал нам разум только для того, чтобы мы то и дело упирались в его ограниченность, он дал нам жажду, но не дал воды. Мы воображаем, будто можем все понять и познать, мним себя способными на самые смелые обобщения и тонкие построения, но нашего ума на это не хватает. И что же? Мы ничего не понимаем. Мы познаем жалкие крохи. Проживи я хоть три тысячи лет — я все равно не разгадаю тайну звезд на небе, пусть даже пересчитаю их все до единой, и все равно не постигну, что я делаю здесь, на этой земле, в этой грязи. Скудость нашего разума — вот последнее из несбыточных обещаний. Жизнь была бы прекрасна, когда бы она не была одним большим обманом… Жизнь была бы легка, когда бы я не воображал, что она должна быть долгой, счастливой и справедливой…

НЕЗНАКОМЕЦ. Ты слишком много от нее ждал.

ФРЕЙД. Надо было сделать меня глупее, чтобы я не питал лишних надежд… Так что, господин Оберзайт, если бы Бог существовал, то это был бы Бог-обманщик, который много сулит и ничего не исполняет! Такой Бог — творец зла. Ибо зло — это нарушение обещанного.

НЕЗНАКОМЕЦ. Позвольте я объясню.

ФРЕЙД. Объяснить значит оправдать, я не хочу никаких объяснений. Раз Бог доволен тем, что сделал, доволен этим миром, то это очень странный Бог: жестокий, коварный, преступный, Бог-человеконенавистник и отец всякого зла. Такому лучше вовсе не существовать. Потому что если он есть, то это не Бог, а дьявол!

НЕЗНАКОМЕЦ отшатывается.

НЕЗНАКОМЕЦ. Фрейд!

ФРЕЙД. Вы, Вальтер Оберзайт, обманщик, искусный обманщик, но вы должны признать, что есть обманщик и почище, всем плутам плут — сам Господь Бог.

НЕЗНАКОМЕЦ. Вы бредите.

ФРЕЙД. Так что, если бы Бог предстал передо мной сегодня и сейчас, когда мир переполнен слезами, а моя дочь в лапах гестапо, я бы сказал ему: «Тебя нет! Если ты всемогущ, значит, ты зол, а если ты не зол, то, значит, не всемогущ. Одно из двух: злодей или слабак, то и другое не достойно истинного Бога. В тебе нет никакой нужды. Существование Вселенной, в которой нет справедливости, объяснимо и так: атомы, игра случая, хаотические столкновения — всего этого вполне достаточно. А ты… ты — бесполезная гипотеза!»