Таким образом, в начале XX века сходится воедино фантастический набор обстоятельств. Некоторые, подобно движению к веку информатизации, были вполне предсказуемы и неизбежны. Другие, вроде введения евро и сопутствующих бюджетных ограничений, наложенных в соответствии с Маастрихтским соглашением, появились, имея мощные аргументы в свою пользу. Эти обстоятельства сложились к тому же в то время, когда совсем немногие ожидали, что уровень безработицы в Европе останется на прежнем уровне.

Итог: все говорит за то, что введением в таких обстоятельствах новой национальной валюты — евро — европейские правительства оставляют свои страны не защищенными от высокого уровня безработицы и лишают себя всех традиционных инструментов борьбы с ней.

Даже еще до введения евро общественно-политическая атмосфера во многих европейских странах была накалена. Если не произойдет чуда и ситуация на рынке труда не улучшится, можно ожидать дальнейшего роста напряженности, что на руку наиболее радикальным и националистическим партиям.

Естественно, виновником растущей безработицы назовут Евросоюз, и если Европейский центральный банк все-таки будет следовать политике, описанной выше, это обвинение (хотя бы отчасти) будет верным.

Безработица окажется тем лозунгом, который будет реять над Европой на всех этапах: от подъема социального недовольства к политическому экстремизму и до потери законности европейского проекта.

Стандартный американский совет для Европы: «Вам нужно перестроиться, если хотите разобраться с проблемой безработицы». На деле это требование демонтажа системы социального обеспечения и существенного сокращения уровня жизни рабочих с быстрым ростом разрыва в доходах между элитой («лучшими» 5 %) и остальной частью населения, т. е. повторения всего того, что произошло в США за последние 20 лет.

Я полагаю, что есть масса причин — политических, исторических, прагматических, этических, — почему Европе следует все-таки удержаться от этого пути и рассмотреть возможность иного выбора. Думаю, окажутся достаточными простейшие объяснения.

С политической точки зрения индивидуалистический идеал, который лежит в основе американской внутренней политики начиная с президента Рейгана, основан на союзе между христианскими фундаменталистами и республиканцами. Кроме того, этот союз получил власть только потому, что единственная наибольшая политическая сила в США — это те, кто бросил голосовать вообще. За президентов Рейгана, Буша и Клинтона голосовал примерно один из четырех американцев, имеющих право голоса. Это значит, что если бы Штаты имели закон, по которому голосовать надо было обязательно — как в некоторых странах Европы, то маловероятно, чтобы современная политическая коалиция сохранила бы за собой власть. Одно из доказательств — в том, что политическая власть США блокирует законы, которые могли бы способствовать более активному приходу граждан на выборы (что можно было бы сделать через автоматическую регистрацию избирателя с одновременным продлением водительских прав). Наконец, успех действий Рейгана против СССР и, как следствие, превращение США в единственную сверхдержаву подогрели идею, что «политика правого крыла работает».

В Европе ни одно из таких условий доминирующим не является.

Столь же несбыточны и американские предложения в части либерализации. Снижение стандартов жизни рабочих в Европе с практической точки зрения сопровождалось бы гораздо более сильным, нежели в США, сопротивлением рабочих. Профсоюзы в Европе сильнее, чем в Америке. Сюда же добавились бы выступления общественности, повсеместные забастовки и даже акты насилия. Это скорее отпугнуло бы инвесторов, чем привлекло их. Так что в Европе ситуация с безработицей стала бы гораздо хуже, если бы там кто-нибудь затеял внедрять американскую модель.

Даже Америке, по мнению биолога-эволюциониста Элизабет Сатурне, следует ликвидировать «дисбаланс агрессивной конкуренции и накопительства, если [мы] не хотим исчезнуть, как те десятки тысяч видов, которых мы удаляем из игры каждый год… Возьмем мировую экономику и представим ее как экономику живого существа, нашего тела. И вот представьте, оно объявляет, что кровь будет подаваться из сердца только тем органам, которые могут ее себе позволить. То, что не удается распродать, объявляется излишком, запирается на склад и хранится до тех пор, пока спрос на рынке не возрастет. Как долго наше тело сможет прожить при такой системе?» [290] .

Поскольку неравенство в системе «имею» и «не имею», как правило, растет, закономерно происходит поляризация и общее отчуждение. Хегель недавно открыл, что при рабовладельческих отношениях собственник и раб обязательно становятся чужими. Идентичный процесс характерен для целых стран и континентов, поддерживая 80 % человечества в статусе «развивающихся стран».

Судья Верховного суда США Луис Брандейс говорил: «Мы можем или создать демократическое общество, или сделать так, чтобы огромное богатство сконцентрировалось в руках немногих. И того и другого одновременно достичь невозможно».

Некто, слегка подозревая в мыслях левого толка Ген-ри Форда, основателя династии, пришел к такому выводу: «Если бы американцы поняли суть денежной системы, немедленно произошла бы революция».

Вывод неизменен: индустриальная эпоха государства всеобщего благоденствия дошла до опасного края, и необходимы новые подходы.

Любую традиционную политику, которая показала себя эффективной в снижении безработицы и которая отвечает другим социальным нуждам, необходимо продолжать настолько, насколько возможно.