Суворов до ночи вспоминал о перипетиях полузабытых, но незабываемых лет. Залесский удовлетворенно кивал головой и несколько раз заказывал пиво. Подробно расспросил о дуэли и месте, где похоронены дуэлянты. Георгий Николаевич, к стыду своему, должен был признать, что в последний раз на их могиле был в середине двадцатых годов. «Словно и я всю жизнь не в России прожил, а где-то за границей», – подумал он.

– Кто его знает, вдруг сподоблюсь побывать в тех местах? – сказал Залесский. – Шкатулка-то цела еще? Или канула?

– Какая шкатулка? – спросил Суворов.

– Та самая. Она, кажется, одна была.

– Это вам Сергей… Сергей Павлович сказал?

– Нет, отец. Семейные предания. Ведь она когда-то принадлежала Залесским.

– Шкатулка цела. То есть буквально. Две вещицы из нее ушли… нет, три. Лавр что-то продал в Тифлисе. Вы претендуете на нее?

– Бог с вами, Георгий Николаевич! За кого вы меня принимаете? Какое я имею к ней отношение?

Суворов вспомнил, как Залесский отпустил его с письмом к брату и рассказал об этом.

– Теперь, Георгий… Можно, я буду называть вас Георгий?

– Можно, Владислав.

– Теперь, Георгий, я могу умереть спокойно. Я знаю, что в моей семье не оказалось подлецов. Как и в твоей. Это, оказывается, на старости лет главное. Собственно, это единственное, что еще как-то волнует. Еще женский голос. Какой голос у Алены! Даст же Господь такой дар. И удивительно жемчужный смех.

– Как у Софьи, – подтвердил Суворов.

У Софьи родился мальчик. Она хотела назвать его Лавром, но в последний момент передумала и назвала Юрием. Вахтанг не противился. После гибели обоих сумасшедших русских (Софья и Анвар, разумеется, ничего не сказали о дуэли) он стал относиться к сестре терпимее. О Лавре и Сергее поначалу еще вспоминали, сожалели об их преждевременной кончине, но, как водится, через несколько месяцев забыли. Одно все помнили, что при жизни они были чем-то связаны друг с другом, но никто не догадывался, что мертвым узлом.

Георгий несколько месяцев жил в семействе Джания.

Вахтанг полюбил Георгия, и всё подбивал его жениться на сестре. Но Георгий видел, что душевная рана у Софьи с рождением ребенка никак не заживает. Софья почитала Георгия родным братом более, чем Вахтанга, и всё время попрекала того за черствость с домашними. Джания только отмахивался от сестры и очень жалел, что она такая дура и не идет замуж за этого русского, другого такого в горах не сыскать.

– Архар тебе нужен, да? – выпив, орал он. – Иди, одни архары кругом!

– Где ты видел архаров на Кавказе? – вяло улыбалась Софья.

Георгий не мог больше оставаться в их семье. Он пообещал ежегодно наведываться к ним и уехал в Россию.

Из Царицына в Москву Суворов добирался общим вагоном. «Хоть бы поезд сошел с рельсов», – думал он. Жить ему не хотелось. Он забрался на третью полку и от нечего делать наблюдал за картежной игрой. Играли четверо, трое одной компании, четвертый – чужак. Играли на деньги. Играли долго, понемногу проигрывая и выигрывая без всякой системы. Суворов задремал, на повороте проснулся, едва не свалившись с полки. Играли уже с заметным азартом. Чужак всё больше и больше проигрывал. Сверху хорошо было видно, как его облапошивают, обмениваясь под столом картами. «Неужели не замечает? Лопух».

– Ребята, я пуст, – сказал проигравший и вывернул свой карман.

– У тебя же еще есть пальто. Сейчас лето, чего его таскать в руках? Ставь на всё.

– А если проиграю? Я на север еду, там даже в июле холодрыга.

– Не проиграешь. Не дрейфь! Должно же подфартить. В карты через раз везет.

– Ладно. Кто сдает?

«Вот же дурак», – подумал Суворов и соскочил с полки на пол. Он совсем забыл о шкатулке, которая была в холщовом мешочке. Она свалилась с полки и больно стукнула его по плечу. Георгий уселся сбоку от игроков. Те взглянули на него, слегка подвинулись и продолжили игру. Напротив полусонная женщина со спицами, как показалось Суворову, неприязненно взглянула на него. Когда в очередной раз игроки передавали под столом один другому карту, они умудрились ее выронить. Лопух заметил это и даже подскочил на месте.

– Вы что? Мухлюете?

Его за рукав усадили на место.

– Ты что? Карта просто упала. Твоя, Сень? Ну да, король твой.

– Он же у тебя был! – снова вскочил Лопух.

– А, так ты подглядывал? Петро, он подглядывал к тебе.

– Точно у тебя! Ведь у него? – обратился Лопух к Суворову. Тот пожал плечами.

– Я точно знаю, что у тебя! А если у него, то почему он тогда не выложил его на даму? – Лопух бросил свои карты на стол. – Я с вами больше не играю!

– Не играй, – равнодушно обронил Петро и потянул с крючка пальто. Лопух вцепился в него.

– Ты это того, не того, – сказал Сеня. – Проигрыш, он и в Берлине проигрыш.

Ему чрезвычайно понравилось собственная присказка, и он громко захохотал. Лопух не разделил его веселье и потянул пальто обеими руками к себе. Отлетела пуговица.

– Жалость какая, – Сеня ударил Лопуха под дых. Тот выпустил пальто из рук. Сеня поднял пуговицу, забрал пальто у Петро и погладил ткань. – Добрая обивка. В рубчик.

– Во что вы его оцениваете? – спросил Суворов у игроков.

– Это смотря для каких целей… – многозначительно произнес Сеня.