— Да? — декан удивлёно вскинул брови.

— Да-да, вы просто не услышали. А я заметил.

— Гм! — алхимик недовольно хмыкнул и пошёл вниз.

Погорелов слегка шлёпнул Семёна по лбу, мол, будь внимательней.

— Что у тебя сейчас? — сощурился он.

— Да так… грамматика…

— А! Ясно… После загляни ко мне. Голодный, небось?

Семён кивнул и поплёлся дальше.

Учёба в ординарных классах, вернее те предметы, которые там преподавали, ему были скучны и неинтересны. Все эти риторики, грамматики, синтаксимы… То ли дело история, или канийский да эльфийский языки… философия… Тут Семён показывал не дюжие способности. Хотя не все считали его перспективным учеником.

— Вздорный, ленивый… дисциплина отсутствует, — так характеризовал Прутика декану один из преподавателей. — А главное: он постоянно пытается спорить.

— Отправьте его в помощь к Богумилу. Надеюсь, тот живо ему отобьёт охоту пререкаться, — отмахнулся декан.

Так Семён волей-неволей оказался в библиотеке. Ему теперь частенько приходилось прибираться в пыльных залах и комнатах Клементиниума, помогая весьма ленивому борову Богумилу. Вернее, выполняя за оного всю работу.

Но нет худа без добра. По каким-то непонятным причинам, неприветливый грубый толстяк-сторож, с фигурой, что пивная бочка, отчего-то вдруг благоволил к худенькому мальчишке. Периодически он стал разрешать Прутику час от часу почитывать кое-какие книжки.

— Только же смотри, чтобы ни-ни! — хмурился сторож.

У него был распухший от постоянных пьянок красный нос, влажные жабьи глазки и громадные уши. Богумил некогда и сам был учеником Лигийского университета, но из-за своей лени и тупости, а также недалёкости, не закончил оный. Зато смог устроиться смотрителем в Клементиниум, и потому считал сию должность весьма важной.

Семён живо принимался за работу, а когда видел, что Богумил уже доходил до нужной кондиции, во время которой его опьяневший разум погружался в сон — он отправлялся в закрытые секции. Тут, при тусклом свете огарка свечи, парнишка рыскал среди толстых фолиантов, разыскивая любопытные по своему содержанию книги.

Читал он запоем. Иногда задерживаясь в Клементиниуме до самого утра. И вот едва только забрезжит солнечный свет, осторожно выбирался вон, чтобы не дать повода для подозрений ни сторожу, ни кому иному.

Любимым предметом Семёна была история. Наверное, поэтому Прутик быстро нашёл общий язык с преподавателем этой науки — Романом Погореловым. Тот был одним из первых выпускников Лигийского университета, и помнил Ивана Гусева. Когда Роман оставался с глазу на глаз с Семёном, он частенько начинал поругивать нынешнее руководство школы.

— Раньше в университет брали всех без оглядки на сословие, благосостояние и расовую принадлежность, — хмурился Погорелов. — Скажешь кому, что, мол, учился в Новограде у Гусева — так на тебя глядели, как на… на… на… Эх! Вот время-то было! А сейчас? Половина университета в запустении. Представляешь!

— Ну, теперь многие идут в Астральную академию, — попытался сказать слово Семён.

— Куда? При чём тут академия? Сравнил тоже золото с грязью! Слава Лигийского университета гремела во всём Сарнауте! Было честью преподавать на его кафедрах.

Потом разговор скатывался к самой истории. Погорелов с жаром рассказывал Семёну о древних временах и народах: о могучей империи Джун; о людях племени Зэм; о том как появились хадаганцы; об эльфах и Битве за Красоту; об Исахейме, Древе и гибберлингах; о могучей Орде орков… Рассказы были столь удивительны, полны кипучих эмоций. Слушая их, Семён окунался в море великих событий и не менее великих открытий. Перед внутренним взором паренька вставали империи, они росли и приходили в упадок, порою гибли. На их месте возникали новые империи, новые державы. Целые народы и расы сражались друг с другом, боролись за свою свободу, за само право на жизнь.

Погорелов немало рассказывал о том, что случилось после Катаклизма. О непрекращающейся войне между Канией и Хадаганом. О том они превратились в могучие государства.

— Я знаю, что ты ходишь в Клементиниум, — вдруг сказал Роман. — В его закрытые секции.

— К-к-как… это…

Семён побледнел и отпрянул назад.

— Ты не бойся, об этом никто не узнает. Но мой совет — будь осторожен. Богумил много пьёт и может сдуру сболтнуть лишнего. Если о том прознают в Совете Трёх… думаю, ты сам понимаешь, что тебя ждёт.

— Но я… я…

— Ты стал сам себя во многом выдавать. На днях спорил с преподавателям по зуреньскому языку, так?

— Он не верно трактовал…

— Верно, или неверно, но ты своими замечаниями уже привёл к тому, что преподаватель вновь пожаловался декану. Я сам это слышал. Пришлось вступиться, поясняя, что сие моя вина. Мол, это я тебе как-то рассказывал. Мне сделали предупреждение…

— Извините, — покраснел Семён. — И что мне делать?

— Эх! Коли бы я знал!

— Если выгонят, то… то… мои родители…