Рядом с генерал-майором Филисовым находился командующий всей крепостной артиллерией полковник Вильгельм Мартынович Ферзен. Он тоже смотрел в подзорную трубу на татарскую переправу. В отличие от обер-коменданта, Ферзен был настроен более воинственно:

– А не дать ли, ваше превосходительство, сейчас залп картечи? Хотя бы из десяти орудий. Басурманы все-таки…

– Нет, – сказал Филисов. – Они известили меня об этом заранее.

– О чем, ваше превосходительство?

– О том, что сегодня старший брат правителя Крымского ханства Шахин-Гирея сераскер Едичкульской орды Бахадыр-Гирей станет переправляться вместе с охраной через Камыш-Бурун для важных переговоров со своим августейшим родственником.

– И это его охрана? – полковник указал подзорной трубой на суда, лодки и паромы, идущие в кильватерной колонне.

– Ну да, – неуверенно ответил Филисов.

– Что-то многовато, ваше превосходительство.

– Мне сказали, такие у них обычаи.

Ферзен покрутил одно из сочленений походной подзорной трубы, добиваясь максимального увеличения и четкости, вскоре в поле его зрения оказался сам Бахадыр-Гирей, высокий, плечистый татарин лет шестидесяти отроду. Он важно стоял на носу переднего двухмачтового парусника, был одет в роскошный парчовый кафтан, застегнутый на круглые пуговицы из жемчуга, и опирался рукой на кривую турецкую саблю. За его спиной толпились молодые воины. Все – в черных черкесках и разноцветных бешметах, в коричневых папахах, с кинжалами «кама» у пояса и с кавказскими шашками. Они смеялись, оживленно переговаривались между собой и показывали на берег Крыма.

– Ишь волчата! – пробормотал начальник крепостной артиллерии.

– Думаете, переговоры здесь не при чем? – покосился на него Филисов.

– Конечно. Больше похоже на десант.

– Может быть, расстрелять их всех к чертовой матери, пока к пристани не подошли?

– Почему бы и нет, ваше превосходительство. Но самое главное – приказ.

– К сожалению, точного приказа я не имею.

– Очень жаль, – ответил ему Ферзен.

Несмотря на немецкую фамилию, он считал себя русским. В России родился его отец. Лишь дед, Готлиб Ферзен, подданный прусского короля, в молодости проживал в Потсдаме и сюда приехал по приглашению царя Петра Великого, чтобы служить в бомбардирской роте лейб-гвардии Преображенского полка. Служба протекала замечательно. Побывав во многих битвах Северной войны, Готлиб Ферзен вышел в отставку майором армейской артиллерии, купил дом в пригороде Санкт-Петербурга. Он вырастил трех сыновей. По примеру отца они тоже стали артиллерийскими офицерами. Теперь в артиллерии служили и пятеро внуков. Целая династия Ферзенов перевозила трехфунтовые полковые орудия по дорогам империи, несла службу в крепостях и мечтала о победоносной войне, дабы отличиться в ней, как дедушка.

Свежий попутный ветер надувал паруса, и татарские корабли шли полным ходом. Они уже достигли середины Керченского пролива. После долгого молчания Ферзен заговорил снова:

– Значит, заряжать, ваше превосходительство?… По судам – выстрелов десять картечью. На паромы – шесть ядер. А для общего впечатления – гранаты. Но не менее восьми штук. Ко дну пойдут, как миленькие…

– Подождите, полковник, – с некоторым раздражением остановил его Филисов. – Открыть огонь – дело нехитрое.

– Время-то идет, ваше превосходительство.

– Не хуже вас знаю!

Совсем недавно Федор Петрович Филисов отметил пятьдесят первый свой день рождения. На военной службе он находился более тридцати лет и начал ее, как многие дворянские недоросли в то время, с чина капрала в гвардейской пехоте, будучи в пятнадцатилетнем возрасте. Поворотом в его судьбе стал день 14 июня 1771 года. Тогда он был подполковником во Втором Гренадерском полку, приписанном к Крымской армии генерал-аншефа князя Долгорукова.

Князь доверил ему командование одной из колонн, атакующих турецко-татарскую крепость Ор-Капу на Перекопе. Филисов под сильным огнем противника довел солдат до этого оборонительного сооружения, первым взошел на его стены и лично заколол шпагой двух янычар, подав достойный пример храбрости подчиненным. Крепость пала. За подвиг сорокалетнего офицера наградили орденом Св. Георгия 3-й степени. С тех пор карьера его была обеспечена: полковник, командир пехотного полка, генерал-майор, командир бригады, и наконец – обер-комендант двух крепостей, правда, не очень больших.

Распрекрасно жилось Филисову в годы первой Русско-турецкой войны. Он получал приказы и четко исполнял их. Однако, война закончилась. Год назад он снова попал в Крым, сменив генерал-майора Борзова на должности обер-коменданта Керчи и Ени-Кале. На первый взгляд, место, вроде бы было хорошее, открывающее перспективы для карьерного роста. В действительности же оказалось оно слишком удаленным, требующим самостоятельных и – что особенно печально – политических решений. В политике генерал-майор разбирался плохо.

В кабинете, в верхнем ящике стола, чтобы всегда находились под рукой, он держал папку с основополагающими документами и регулярно их перечитывал. Первым среди них являлся текст Кучук-Кайнарджийского мирного договора на трех языках: французском, русском и тюркско-татарском. Договор подписали Всероссийская империя и блистательная Оттоманская Порта в июле 1774 года. Оба государства признали в нем «преобразование крымских и всех прочих татар в область вольную, независимую и никому, кроме Бога, неподсудную…» [20]

Второй и третий артикулы этого договора, трактующие о разных деталях взаимоотношений России и Крымского ханства, Филисов знал почти наизусть. Но считать их инструкцией к конкретным действиям представлялось ему весьма затруднительным. Уж слишком сильно окружавшая его действительность расходилась с провозглашенными в дипломатических бумагах постулатами.

Недаром в другом важном документе из его папки – в «Торжественной декларации всем татарам на Крымском полуострове и на Кубани обитающим», подписанной императрицей 14-го января 1779 года, – прямо говорилось: «… с того времени (то есть с июля 1774 года. – А. Б.) произошли между двумя высокими империями, по новости такового татарских народов преобразования, разные недоразумения, несогласные толки, неприятные изъяснения и деятельные меры…»