«Заступнице усердная, Мати Господа Вышняго, за всех моливши Сына Твоего Христа Бога нашего и всем творивши спастися, в державный Твой Покров прибегающим», – сами собой складывались в голове Анастасии слова Тропаря Божьей Матери ради иконы Ее «Казанская». – «Всех нас заступи, о Госпоже Царице и Владычице, иже в напастех и в скорбех и в болезнех, обременных грехи многоми, предстоящих и молящихся Тебе умиленною душою и сокрушенным сердцем пред пречистым Твоим образом со слезами, и невозвратно надежду имущих на Тя…»

Первым сообщение делал статс-секретарь.

Знаток бюрократического обихода, Петр Иванович Турчанинов в полной мере владел канцелярским жанром, называемым «аналитическая записка». Он довольно долго утомлял присутствующих изложением известных им фактов, простейших выводов из них, определением причин и следствий. Гладкие слова его катились, как морская галька, не задевая никого, не вызывая ни протеста, ни одобрения. А речь, между прочим, шла о Шахин-Гирее, современном положении в его государстве и деяниях хана, которые так интересовали русских.

Глядя на икону, Анастасия почти не следила за докладом своего начальника, а лишь изредка отмечала в нем отдельные, как ей казалось, ключевые фразы. Это продолжалось до тех пор, пока Турчанинов громко не произнес имени Темир-аги, нового посланника Крымского ханства в России, чья персона вызывала в Иностранной коллегии – и соответственно в секретной канцелярии царицы – много разных вопросов. Воспользовавшись паузой, молодая женщина спросила, почему возникают все эти сомнения.

Ответила ей императрица.

– Я перечитала ваш старый отчет, – сказала она. – О Темир-аге там не говорится ничего конкретного.

– Теперь у меня есть новые сведения.

– Когда вы получили их?

– Два дня назад.

Турчанинов выразительно посмотрел на Потемкина. Два дня назад мела метель. Люди из службы наружного наблюдения довели Темир-агу лишь до дверей ювелирной лавки «Волшебная лампа Аладдина», расположенной на Караванной улице. Заведение принадлежало турецкому коммерсанту Назар-аге, появившемуся в Санкт-Петербурге менее полугода назад. До сего времени турок внимания к себе не привлекал. Но сейчас в секретной канцелярии вплотную занялись проверкой бумаг, представленных им для открытия магазина в столице, а также теми тремя подданными Ее Величества, которых он нанял на работу.

– Каким образом, Анастасия Петровна, вы вышли на этого человека? – спросил своим скрипучим голосом Турчанинов, строго глядя на нее сквозь круглые очки. Он хотел напомнить «ФЛОРЕ», что самодеятельность подобного рода в секретной канцелярии не поощряется.

– Совершенно случайно! – ответила Аржанова.

– Вы говорили с ним?

– Он окликнул меня, когда я находилась в ювелирной лавке «Волшебная лампа Аладдина».

– Как вы туда попали?

– Заблудилась из-за метели.

– Хорошо, – кивнул статский советник. – Но кому принадлежала инициатива разговора?

– Темир-аге.

– Это, как вы понимаете, меняет дело.

– Безусловно, Петр Иванович.

– Ваши выводы?

Анастасия усмехнулась:

– Они лежат на поверхности. Посланник крымского хана мне доверяет больше, чем вице-канцлеру графу Остерману, который напугал его бесцеремонными расспросами. Все же Темир-ага – не дипломат, а финансист. Он очутился здесь не по своей воле. Ехать должен был мурахас Али-Мехмет-мурза…

Государыня внимательно слушала этот разговор. О графе Федоре Андреевиче Остермане она давно имела определенное мнение. Должность вице-канцлера государственной коллегии иностранных дел досталась ему как бы в память о заслугах его отца, замечательного дипломата и верного соратника Петра Великого. Однако, 1742 году граф А. И. Остерман попал под суд с обвинением в заговоре против вступления на престол дочери Петра, Елисаветы. После долгих разбирательств его признали виновным и приговорили к казни через колесование, замененной пожизненной ссылкой в Сибирь вместе с женой и детьми, где он спустя пять лет и скончался. Екатерина II вернула его семью в Санкт-Петербург. К сожалению, выяснилось, что сыновья графа Остермана выдающихся талантов отца не унаследовали. При таком начальнике, как канцлер Панин, это было почти незаметно. Зато когда Иван Остерман один вырывался на оперативный простор…

– Если вы считаете, что Темир-ага говорил с вами откровенно, – царица обратилась к Анастасии, – то какое его сообщение представляется вам наиболее важным?

Аржанова на минуту задумалась.

– Наверное, Ваше Величество, то, что Шахин-Гирей быстро утрачивает контроль за ситуацией на полуострове.

– Неужели туркам снова удастся поднять там мятеж? Снова затеять кровавую братоубийственную бойню, как тогда, в октябре 1777 года?! – Екатерина Алексеевна вдруг встала из-за причудливо изгнутого столика и прошлась по комнате. – Не хочу поверить в это! Бог не допустит…

Она остановилась перед светлейшим князем Потемкиным, точно надеялась, что он немедленно разубедит ее, но губернатор Новороссийской и Азовской губерний лишь поклонился царице и ничего не сказал. Турчанинов тоже молчал, поправляя бумаги, выбившиеся из уже закрытой им сафьяновой папки. Анастасия с интересом наблюдала за всем. Ей тем более следовало держать язык за зубами и ждать, какое решение вынесет высокое начальство.

Императрица признавала справедливой поговорку: «Гнев – плохой советчик». Когда она чувствовала, что дело, рассматриваемое ею, по какой-либо причине начинает раздражать ее или вызывать сильное волнение, то старалась отложить его на следующий день. В случае, если времени для отсрочки не имелось, она вставала из-за стола, ходила по комнате и пила простую кипяченую воду, которую специально для нее охлаждали и наливали ежедневно в графин тонкого венецианского стекла. Сейчас царица подошла к столику с этим графином, налила в стакан воды и сделала насколько глотков. Присутствующие почтительно ожидали ее дальнейших действий.