Аржанова обернулась.

Огибая огромный обоз с дровами, что застрял на мосту, на нее двигались лошади, запряженные цугом в богатую карету. На переднем коне сидел берейтор в куртке, расшитой галунами. Это он кричал ей и изо всех сил натягивал поводья, чтобы удержать могучего скакуна. Она отпрянула в сторону, но экипаж уже замедлял ход и остановился рядом. Берейтор, увидев ее лицо, расплылся в улыбке, снял опушенную мехом шапку и даже поклонился:

– Прости, девица-красавица, за грубое слово! О чем замечталась, о чем задумалась, милая?

– О женихе, конечно, – ответила она.

– А хорош ли твой жених?

– Да вроде тебя. Добрый малый и руками подковы гнет…

Для пеших прогулок по Невскому Анастасия выбирала совсем другую одежду. Шубу, крытую бархатом, и парижскую шляпку со страусовыми перьями, она заменяла простым казакином на вате и цвета немаркого – земляного с серым, а на голову по-деревенски повязывала большой шерстяной платок, в руки брала берестяную корзину с крышкой.

В таком виде она очень походила на мастерицу из модного ателье, отправленную хозяйкой к знатной заказчице, или на работницу из кондитерской, которая, пользуясь обеденным перерывом, выбежала из заведения по каким-то своим делам. Молодых женщин подобного типа в этот час на главной столичной улице было много, и вдова подполковника Аржанова, не выделяясь среди них, могла спокойно осматривать красоты архитектуры.

Умение изменять свой облик пришло к ней не так уж давно. В Крым она ездила еще под собственной фамилией и была там тем, кем, в сущности, тогда и являлась, – беспечной путешественницей, молодой особой, отмеченной благорасположением губернатора Новороссийской и Азовской губерний светлейшего князя Потемкина. Григорий Александрович и уговорил ее совершить эту поездку, которая на самом деле стала экзаменом для вдовы подполковника Аржанова.

В Вену Анастасия отправилась с паспортом Амалии Цецерской. Эту женщину в секретной канцелярии Ее Величества «придумали» специально для Отто Дорфштаттера, ориентируясь на особенности его характера, привычек и пристрастий.

В течение подготовки к операции «ПЕРЕБЕЖЧИК» она вживалась в образ польской дворянки, весьма легкомысленной поклонницы изящных искусств, мечтающей о карьере художницы. Сейчас Аржановой говорили, что перевоплощение прошло блестяще. Она поверила в свои силы и находила удовольствие в том, чтобы примерять новые личины. В данном случае – девушки-работници из городского предместья.

Так что разговор с берейтором продолжался в том же духе и немало забавлял Анастасию. Она кокетничала с ним по-крестьянски и старалась воспроизвести особенности речи своей героини с наибольшей точностью. Берейтор поддался обаянию милой девушки и собирался пригласить ее на свидание. Окончанию беседы помешал Потемкин. Он сидел в карете и нечаянно бросил взгляд в окно, любопытствуя, о чем это так долго между собой болтают слуги. Анастасию он узнал не сразу, но все-таки узнал. Открыв дверцу, губернатор Новороссийской и Азовской губерний выглянул из экипажа и в изумлении задал вопрос:

– Кажется, госпожа Аржанова собственной персоной?

– Угадали, ваша светлость, – она присела перед ним в реверансе.

– Что вы тут делаете?

– Гуляю.

– Эти прогулки, ваше высокоблагородие, мне совсем не нравятся.

– Почему, Григорий Александрович?

– Дважды я посылал нарочного за вами, и все – безрезультатно, – сердито сказал Потемкин. – Из дома корабельного мастера Немцова на Английской набережной вы съехали внезапно. На Невском проспекте в особняке архитектора не появляетесь по полдня и более. Нанятой вами привратник-чухонец не отвечает на вопросы. Что это значит, душа моя?

– Абсолютно ничего, ваша светлость.

– В таком случае садитесь в карету. Я еду в Аничков дворец обедать. Уж одна тарелка супа и сухая корочка хлеба для вас там найдутся.

– Премного благодарна.

– Эй, Степан! – светлейший обратился к одному из двух ливрейных лакеев, стоявших на запятках кареты. – Помоги госпоже подполковнице сесть в экипаж…

При словах «госпоже подполковнице» на широкой физиономии Степана отразилось удивление, хотя этот разговор все слуги слушали внимательно и рассматривали Анастасию с интересом. Лакей тут же спрыгнул на землю, откинул каретную лесенку и подал прекрасной мастерице с Невского руку в желтой кожаной перчатке. Аржанова, прижимая к себе берестяную корзину, поднялась в экипаж, который из-за больших колес и рессор казался плывущим высоко над землей.

Степан, захлопнув дверцу, вернулся на запятки. Кучер ухмыльнулся и щелкнул кнутом. Берейтор водрузил шапку на прежнее место и озадаченно почесал в затылке: чего только не случается на Невском проспекте в погожий февральский день при солнце, выходящем в зенит из сплошных облаков…

Про сухую корочку хлеба светлейший, конечно, пошутил. Обед его был превосходным. Густой наваристый украинский борщ, который полюбился Потемкину с тех пор, как запорожские казаки приняли его в свой Кущивский курень под именем Грицько Нечесы. Затем – классическое русское второе блюдо: бараний бок с рассыпчатой гречневой кашей. За ним следовал кисель из местной ягоды морошки. Но вино, по желанию хозяина, они пили одного сорта: белое сухое, с тонким вкусом, слегка отдающим полынью.

– Рейнское? – спросила Анастасия.

– Нет, – ответил князь.

Он уже отправил лакеев восвояси, сам налил вино в бокалы, поднял свой повыше, любуясь. Напиток искрился и играл чистыми красками.

– Я думал, вы узнаете его, – заговорил Потемкин. – Такие вина делают у нас только в одном месте. Это – Крым. Две бочки мне недавно прислал в подарок светлейший хан Шахин-Гирей, ваш добрый знакомый.

Поперхнувшись, Анастасия быстро поставила на стол недопитый бокал и прижала салфетку к губам.