Придя к этой мысли, Холланд подумал, что в его рассуждениях есть какой-то просчет, так сам собой напрашивался вывод: все должны покинуть Золотой холм и разбежаться по пустыне. Как Ладонщиков. И как бежит сейчас он, Холланд. Впрочем, он еще не бежит, он только преследует беглеца. Так где же он допустил просчет? Холланд знал где, хотя не торопился признаться себе в этом: вывод о том, что все должны разбежаться по пустыне, гипнотизировал его своей абсурдностью. Абсурден, но не банален. Да и так ли уж абсурден? — Если нет надежды на спасение, то не все ли равно, как встретить свой конец — обнявшись друг с другом или разбежавшись по пустыне? Холланд хитрил. Он знал, что не все равно, как люди встречают свою гибель: если обнявшись, значит, верят в победу того, ради чего погибают; если разбегаются по пустыне, значит, прокляли то, что их объединяло в жизни.

И вот просчет в его рассуждениях: каким бы отчаянным ни было положение, какой бы тяжкой ни была беда, даже самый слабый человек перед ней не бессилен, не ничтожен — ему достаточно оставаться живым, чтобы заражать жизнестойкостью других, а жизнестойкость — это сила, способная сломать хребет любому несчастью.

Гряда высоких, вздыбленных барханов обрывалась перед каменистой пустыней подобно океанским волнам, замершим у кромки берега. Холланд сбежал по текучему песку на кремнистую твердь и остановился. Желтое околосолнечное пятно висело впереди, уже касаясь горизонта. От рассыпанных по пустыне камней ложились серые тени. Было похоже на то, будто все камни хвостаты, будто неведомые существа ползут по пустыне в сторону солнца, к закату, гонимые настигающими их барханами. Но движения не было. Так все это могло бы выглядеть на фотографии, где движение лишь предполагается, угадывается. И вдруг Холланд увидел действительно двигающийся предмет, темную вертикальную черточку, которая колебалась на фоне желтого пятна. Холланд оттянул от лица противогаз и протер затекшие потом глаза. Теперь он видел четче и дальше. Сомнений быть не могло: черточка колебалась.

«Это студент! — сказал себе Холланд. — Слава богу, я догоню его!»

Он побежал, перепрыгивая через камни, вспоминая добрым словом капрала, который приучил его бегать с противогазом на лице. Холланд понимал, что погоня имеет смысл, пока над горизонтом висит желтое пятно и пока на его фоне маячит силуэт студента. А до заката оставалось не так уж много времени — по подсчетам Холланда, пятнадцать-двадцать минут. К тому же в любую из этих минут студент мог изменить по какой-либо причине направление пути и соскользнуть с желтого пятна. Надо было торопиться. И Холланд бежал, не щадя сил, хрипя и обливаясь потом. Краем глаз увидел, как за ним бросилась игуана, как метнулся от него в испуге шакал, как соскользнула с камня, через которьй он перепрыгнул, змея. Какая-то птица с криком взлетела у него из-под ног, обронив перья. Но все это только разжигало в нем страсть погони. Когда же колеблющаяся черточка впереди разрослась до размеров и форм, в которых уже без труда можно было разглядеть фигуру идущего человека, идущего, прихрамывая, медленно и тяжело, у Холланда появилось почти неодолимое желание сорвать с себя противогаз и закричать. Но он сдержался, подумав, что крик не только не остановит Ладонщикова, но вызовет совсем противоположную реакцию, и Ладонщиков побежит — от испуга или от глупого расчета, будто у него есть еще шанс уйти от погони.

Странно, но Ладонщиков не только не слышал, но и не чувствовал, толстокожий чурбан, что Холланд настигает его. Оглянулся лишь тогда, когда их разделяли несколько метров и когда Холланд уже перешел с бега на шаг, чтобы отдышаться перед встречей. Ладонщиков оглянулся и замер, будто его поразило током. Остановился и Холланд.

— Не узнаете? — спросил Холланд, приподняв противогаз.

Ладонщиков узнал его, обмяк и опустился на камень. Холланд подошел к нему и опустил руку на плечо. Надо было отдышаться и поэтому он не торопился с разговором. Вытер платком лицо, отпил несколько глотков воды из фляги.

— Опять, — приговорил обреченно Ладонщиков. — Зачем?

— Надо, — коротко ответил Холланд. — На-до!

Холланд сел на камень против Ладонщикова и протянул ему свою флягу. Ладонщиков отрицательно покачал головой и постучал носком ботинка по канистре, стоявшей возле него.

— Понимаю, — сказал Холланд. — Хватило бы на несколько дней пути.

— Да, — ответил Ладонщиков.

— А что в конце пути?

— Все равно.

— Это не ответ. Правде надо смотреть в глаза: в конце пути — смерть.

— Пусть.

— Смерть умножает силы смерти. Живым станет труднее.

— Она и так всесильна, — сказал Ладонщиков. — Посмотрите вокруг: мертвое небо, мертвая земля. Я видел погибших животных — всюду валяются смердящие тушки.

— Я видел живых животных. Смерть не всесильна. Любая жизнь умножает силы жизни. Живым нужны живые. Так им легче. А вы удрали, Ладонщиков. Вы идете в объятия смерти, предаете живых.

— Но я уже мертв! — закричал Ладонщиков, отбросив противогаз.

Холланд встал, поднял противогаз и вернул его Ладонщикову.

— Наденьте! — приказал он ему. — Ведь вы для чего-то надели его, уходя из башни. Неужели только для того, чтобы умереть в противогазе?

Ладонщиков подчинился, буркнув что-то в ответ.

— Посидим еще пять минут и двинемся обратно, — сказал Холланд. — Надо торопиться, чтобы засветло дойти до барханов и найти наши следы. Дальше пойдем с вашим фонарем, Ладонщиков. Вы молодчина, что захватили фонарь — он нас здорово выручит.

— Не болтайте так много, — посоветовал ему Ладонщиков. — Дышите через противогаз.

Холланд засмеялся.

— Дельное замечание, — сказал он. — Очень дельное, — и надел противогаз.

О себе Холланд подумал: за него все решила судьба. Конечно, если бы он не догнал Ладонщикова, то не вернулся бы. Один он не вернулся бы. Да и стыдно было бы вернуться одному, потому что сказали бы: «Плохо искал. Сам вернулся, а мальчишку бросил». Но он все-таки догнал его, косолапую дылду. И это стоило ему немалых трудов. Было бы смешно, если бы он теперь предложил ему, этому сосунку: «Пойдем дальше, умрем вместе». Сосунок, конечно, пошел бы, но что подумала бы при этом его дурья башка? Она подумала бы, что он, Холланд, тоже трус и даже хуже, потому что не решился на побег из башни сам, увязался за ним, за Ладонщиковым, потому что нуждается в его присутствии и поддержке, боится умирать в одиночестве, без утешения, не имея перед глазами достойного примера, каковой ему и явит он, Ладонщиков… «Не дождешься! — мысленно сказал Ладонщикову Холланд. — Сосунок!», а вслух произнес, отведя ото рта противогаз: