Шрифт:
– Не знаю, кто его должен был убить!
– А я знаю, что ты работаешь на Никиткина. И знаю, кто убрал Веселого. Никиткин его убрал.
– Не знаю такого!
– А кто такой Лукомор, знаешь?
– Без понятия…
– И не боишься его?
– Я никого не боюсь, – опасливо глянув на Одинцова, буркнул Сколков.
– Все так говорят! – с дразнящей улыбкой глянул на него Максим.
– А я не говорю… Просто ничего не боюсь, и все…
– Это ты Лукомору расскажешь, когда мы тебя к нему на поклон отправим. Он сейчас в следственном изоляторе, и тебя туда дорога ждет. Лукомор в законе, у него в тюрьме власть. Мы там тебя в общей камере закроем, с обычными уголовниками, и наводочку Лукомору на тебя дадим. Думаю, для начала тебя «опустят»… – пристально глядя на Сколкова, с угрозой в голосе предрек Максим. – К тебе на прием в очередь выстраиваться будут, и никто за тебя не заступится. И с каждым разом будут «опускать» все ниже и ниже, пока не дойдешь до самого дна… Пока не расскажешь, кто «заказал» тебе Татарина и кто подставил Лукомора… Может, лучше сразу об этом рассказать? Зачем тебе через Крым и Рым проходить? Зачем тебе в медные трубы дуть, а?.. Ну, чего молчишь?
– А грузишь ты меня, начальник, – с тяжелой усмешкой глянул на него исподлобья Сколков, – потому и молчу. Как загрузишь, так и скажу. Что ничего ты не сделаешь, скажу. Тебя потом самого через эти трубы протащат, аж по самые саксофоны!..
– Чью-то силу за собой чувствуешь?
– Сам почувствуешь… Да только поздно будет!
– Думаешь, Никиткин такой крутой?
– А узнаешь!
– Значит, все-таки Никиткин? – усмехнулся Одинцов.
– Никиткин?! Я этого не говорил!
– Говорил! И Никиткин узнает, что говорил!
– А если говорил, то что? Да, я его знаю! И силу его знаю! И знаю, что с тобой будет, майор, если ты от меня не отстанешь!
– И что будет?
– А то и будет!
Максим понял, допрашивать Сколкова дальше – только время терять. Не сдаст он своего босса, не признает его участие в той каше, в которую бросили вариться Лукомора…
Глава 4
Жизнь – это дорога. Множество дорог. Одна дорога ведет тупо вперед по времени – ровно, по прямой. Есть дорога, по которой карабкаешься вверх – этапы взросления и становления, карьерная лестница, социальный лифт, все такое прочее. Есть дороги, которые ведут в Рим – через Урюпинск, Москву, Париж и другие закоулки. Это дороги в географическом смысле – маршруты движения, пути сообщения, способ для перемещения в пространстве людей и вещей, с ними связанных. Если так рассуждать, то тюрьма – это вовсе не жизненный тупик. Передвижение во времени здесь есть – завтрак, обед, ужин, понедельник, вторник, апрель, май, одиннадцатый год, двенадцатый… Перемещение в пространстве ограниченное, но все-таки существует – прогулки, этап, начиная от перевода из одной камеры в другую и заканчивая «столыпинским» вагоном в зону… Но все-таки тюрьма – это тупик. Особенно, если нет продвижения вверх – от худшей доли к лучшей, от одного статуса к другому. И еще здесь должна быть связь с волей, должна быть дорога, по которой гонят «коней», а точнее, воровскую почту. Именно такой дороги в триста четырнадцатой камере и не было, отчего ощущение жизненного тупика усиливалось.
Окна задраены наглухо, веревку из одной камеры в другую не перебросишь, «дорогу» не натянешь, «коня» по ней не пустишь. Для того администрация и провела в камеру вентиляцию, чтобы не было таких вот информационных «сквозняков». Был еще способ передачи информации – перестукивание через батарею парового отопления. Лукомор знал такую азбуку из двадцати восьми букв, умел туковать, но поймут ли его в соседней камере? Не те сейчас времена, обмельчал народ. Даже через «очко» к людям не докричишься. А был такой способ – сливалась вода в унитазе, и через гулкую пустоту в нем налаживался разговор.
И времена меняются, и нравы. Сейчас в ходу мобильные телефоны. Вынул из-под матраса, набрал номер, и ты – король. А если все так просто, зачем гонять «коней» и туковать?.. Но непросто все. Администрация подложила братве свинью, заглушила сигнал сотовой связи. Завезли аппаратуру, пару лет настраивали, доводили до ума, а в начале одиннадцатого года врубили систему на полную мощь, и мобильники превратились в бесполезную игрушку. В принципе все правильно: в некоторых случаях всего лишь один звонок на волю мог развалить уголовное дело.
Лукомор тоже пытался развалить свое дело, но пока ничего не получается. Менты взяли его в оборот крепко. И кочегар, который сжигал тело Кристины, не отказывается от своих показаний, и Штрих во всем признался – под роспись в протоколе. А признание, как известно, королева доказательств. И эта королева плотно села Лукомору на шею, руками давит на горло, ногами – на грудь. Королева. Царевна-лягушка. Жаба…
Менты знают свое дело – Демона и Штриха держат в одном изоляторе, а Лукомора в другом. И связи с внешним миром его лишили. Вернее, пытаются лишить… Связь с братвой Дмитрий Андреевич поддерживал через своего адвоката, которого ни по каким законам нельзя лишить посещений.
А Миша Солодкий еще тот живчик, без мыла в любую щель. Молодой, но ранний. Худощавый, узколицый, нос такой острый, хоть консервы открывай. Лукомору известен был такой тип людей – хитрых, юрких, пронырливых. У таких пройдох взгляд обычно скользкий, бегающий, но Миша знает о своих недостатках и работает над собой. Взгляд у него спокойный, прямой, и суеты в нем нет, речь хорошо поставлена, голос ровный, выдержанный, но Лукомор чувствовал нервные вибрации у него в душе.
Миша первый предупредил его об опасности, это ему в плюс. Но он еще должен был вытащить его отсюда – хотя бы под залог, но у него ничего не получается. Дело на контроле у большого московского начальства, приняты все меры к сдерживанию Лукомора. Все возможные меры…
Миша крутится, барахтается, но воз и поныне за решеткой. Отсюда чувство вины и беспокойство.
И сейчас он чувствовал себя не в своей тарелке, хотя и пытался держаться бодрячком.
– У Пекаря был? – спросил Лукомор.
Илья Семенович Пекарев заведовал его финансовыми делами. Как финансист, он мужик не особо талантливый, звезд с неба не хватал, зато Дмитрий Андреевич не сомневался в его преданности. Почти не сомневался…
– Да, конечно! – кивнул Миша. – Привет вам передавал!