Шрифт:
Поля тихо плакала, ничего уже не отвечая.
— Ну, что же дальше? — спросил отец Иван.
Она недоумевающим, растерянным взглядом смотрела на него. Больше ей нечего было говорить. Она все сказала.
— Что же, говорю, дальше-то делать будешь? — пояснил он.
Она поняла теперь вопрос и торопливо ответила:
— Замаливать… грехи… в монастырь!..
Он пристально всматривался в ее лицо. Его глаза смотрели, мрачно из-под нависших, всклоченных бровей. Прошла минута в молчании. Затем он заговорил более мягко, насколько умел.
— Это перст божий! Но помни это и всю душу свою положи на то, чтобы быть достойной милосердия божия. Не на тунеядство, не на распутство, не на ублажение своей плоти иди в монастырь, а на подвижничество монашеское. Слышишь? В поте лица работай, молись до истощения сил, смиряйся перед людьми, нищей будь, и тогда отпустится тебе грех твой. Всею жизнью только его замолить можно.
Он поднялся во весь рост, чтобы прочитать молитву и прикрыл епитрахилью почти скатившуюся с подушек голову…
Выйдя из комнаты Поли, отец Иван встретил Егора Александровича перед самым выходом из дома, Мухортов подал священнику деньги. Тот как-то странно взглянул на него, точно он видел его впервые. Отзывы Поли о Егоре Александровиче как о чистом, добром и честном человеке поразили отца Ивана, и в его голове эти отзывы никак не мирились с тем, как держал себя Егор Александрович с ним. Они простились так же сухо и холодно, как встретились. Когда за отцом Иваном закрылась дверь, Егор Александрович вздохнул полным вздохом.
III
Егор Александрович пошел к Поле; она лежала, как мертвая, неподвижно, с полуоткрытыми глазами. Он подошел к ней и испугался: ему показалось, что она умирает. Он осторожно наклонился к ней и назвал ее по имени. Она устало открыла глаза.
— А, это вы! — прошептала она.
— Тебе хуже, Поля? — спросил он.
— Нет, лучше… сказал: простится! — ответила она и опять закрыла глаза.
Ее губы тихо шептали, точно она в полусне что-то припоминала вслух.
— Молись и простится… простится!.. Страшный грех совершила, окаянная!..
— Поля, успокойся, — тихо сказал Егор Александрович, ласково дотрогиваясь до ее руки.
Она открыла глаза и как-то боязливо отняла руку.
— Я в монастырь пойду… Я теперь, Егор Александрович, в миру не буду жить, — сказала она, качая слегка на подушке головой и как бы желая выяснить, что она умерла для него, для его ласк.
— Думай о поправлении здоровья и ни о чем больше, — проговорил он. — Ты еще не оправилась, потому и идут в голову такие мысли.
— Нет, грех совершила великий! Каяться нужно, у бога и у людей прощенье вымолить, — ответила она глухо и, вдруг что-то вспомнив, добавила: — Марью Николаевну мне…
— Ты лучше отдохни…
— А умру? — тревожно сказала она, и ее глаза расширились от страха. — Умру непрощенная!.. У всех прощенья надо просить… у всех… Позовите…
Он со вздохом вышел из комнаты.
— Идите к ней, мой друг, — сказал он Марье Николаевне.
На нем лица не было.
— Ей хуже? — спросила Марья Николаевна.
Он махнул рукой.
— Толкует о монастыре! — ответил он коротко.
— Что вы? Это отец Иван натолковал! Надо отговорить…
Он ничего не ответил и только повторил снова:
— Идите к ней!
Марья Николаевна вошла в комнату Поли. У нее страшно билось сердце. Она почти боялась свидания с этой девушкой. Невольно она была причиной несчастия этого бедного создания. Заслышав в комнате шаги, Поля открыла глаза, — они, ввалившиеся, большие, открылись широко, и на минуту в них вспыхнул огонь. Марье Николаевне показалось, что в этом взгляде были и ненависть, и злоба, и ужас. Но это была только минута; они вновь потухли, личные мускулы больной стали вздрагивать, грудь порывисто поднималась, руки закрыли лицо, и, свернув голову набок, больная глухо зарыдала:
— Грешница… все еще грешница!.. Господи, подкрепи… Простите меня, окаянную, — шептала она прерывающимся голосом.
Марья Николаевна склонилась над ней и в слезах начала говорить бессвязно слова утешения. Больная стала мало-помалу успокаиваться. Она тихо взяла руку Марьи Николаевны и поднесла к губам.
— Себя хотела загубить, дитя загубила, его, вас всех… — шептала она.
Марья Николаевна наклонилась еще ближе к ней и поцеловала ее.
— Пусть он не приходит, — тихо сказала Поля. — Не могу… не могу смотреть… Ох, тяжело от грехов освобождаться…