Тутъ произошелъ маленькій эпизодъ, прорвавшій нашъ t^ete-`a-t^ete.

Съ минуты моего прихода къ Ивану Трофимовичу я ощущалъ — не видлъ, не слышать, а только ощущалъ — присутствіе въ комнат или за тяжелой драпировкой двори третьяго лица. Теперь это третье лицо не выдержало, взволнованное усиленными стонами Ивана Трофимовича, и явилось въ комнату. Это была черноволосая и черноглазая дама лтъ сорока-пяти, блая, откормленная, выхоленная, съ утинымъ носомъ и сочными губами.

— Иванъ Трофимычъ, пора снять горчичникъ, — заговорила она пвучимъ и сладкимъ голосомъ съ слезой въ звук. — Больше двадцати минутъ.

— Охъ, охъ, хорошо, хорошо! Надоли вы мн вс, какъ горькая рдька! — застоналъ больной и въ изнеможеніи повернулся на сипну.

Дама съ слезой въ голос наклонилась надъ нимъ и стала возиться съ сниманіемъ горчичника. Больной сталъ стонать точно отъ невыносимыхъ мученій. Его немного хриплый голосъ совсмъ упалъ, какъ у умирающаго. Это видимо приводило въ отчаяніе даму съ слезой въ голос, и она чуть не плакала, стараясь по возможности осторожне, исполнить свое дло. Когда операція сниманія горчичника кончилась, и дама съ слезой въ голос снова удалилась, больной опять сталъ извиняться передо мной:

— Охъ, боленъ я, боленъ! Чортъ дернулъ вчера къ пріятелю завернуть. Чуть не на колняхъ просятъ-молятъ: приди да приди… Извстно, дохнутъ отъ скуки, идіоты, живой человкъ нуженъ… бывалый… Ну, вотъ и пошелъ… Такъ вотъ вдь окормили чмъ-то, прохвосты. Каждый разъ окормятъ! Вино подмшанное изъ сандала… масло изъ собачьяго жира… сигары изъ капустныхъ листьевъ… Скареды, со всякой дряни пнки готовы снимать и гостей угощать… Охъ!.. Да, такъ я вамъ началъ говорить, какъ меня зовутъ… Иванъ Трофимовичъ Братчикъ… Братчикь… Охъ!.. Слыхали, можетъ-быть? Полъ-Петербурга знаетъ… какое полъ-Петербурга — половина Россіи… Европ и той пвцовъ русскихъ показывалъ, чортъ ее возьми!.. Да… рвали всю жизнь на части… прохвосты… Таланты были… Охъ, бда эта сущая, таланты коли у человка…

Я, дйствительно, какъ мн показалось, слыхалъ эту фамилію, но не въ Петербург, или, врне сказать, слыхалъ ее, можетъ-быть, и въ Петербург, но въ давно былые года. Когда и при какихъ обстоятельствахъ я ее слыхалъ — итого я не могъ вспомнить сразу, должно-быть, читалъ въ какихъ-нибудь газетахъ, мелькомъ, безъ особеннаго вниманія. Я поторопился назвать свою фамилію:

— Викторъ Петровичъ Желзневскій.

— А?! — проговорилъ больной и разомъ повернулся ко мн лицомъ, всматриваясь въ мое лицо зоркими, безцеремонными глазами, старающимися заглянуть въ чужую душу и притомъ съ твердой увренностью отыскать въ этой душ самую омерзительную грязь. — Желзневскій… Викторъ Петровичъ Желзневскій? Марь Ивановн Желзневской родней приходитесь?..

— Она теткой мн доводилась, то-есть была женой моего дяди, — отвтилъ я и вдругъ сразу вспомнилъ, гд слышалъ я его фамилію, когда видлъ его.

— Венера! Венера! — воскликнулъ онъ съ одушевленіемъ и сдлалъ рзкое движеніе, отъ котораго почувствовалъ снова боли и заохалъ:- Охъ! охъ! вотъ вдь какъ окормили, прохвосты!.. Безъ ножа зарзали!..

Онъ закрылъ въ изнеможеніи свои вдругъ замаслившіеся и засверкавшій на минуту глаза и, точно въ бреду, среди стоновъ, забормоталъ:

— Вотъ, батенька, женщина-то. Не то, что вотъ эти, ныншнія мокрицы! — онъ съ презрительнымъ выраженіемъ мотнулъ головой въ сторону той двери, за которой скрылась дама съ горчичникомъ. — Охъ!.. съ ума люди сходили… Охъ!.. Люди-то какіе были… не теперешніе, не гниль эта… не геморрои эти ходячіе… Охъ!.. здоровые люди были, кряжистые… Николаевскіе были люди!.. Охъ!

Онъ открылъ глаза и, зорко вглядываясь въ меня, спросятъ:

— А вы сами-то кто же будете? «Монъ бижу»?

Я усмхнулся и отвтилъ:

— Нтъ: «Монъ шери».

— Да, да, тоже и я хорошъ!.. Перезабылъ все. Память измняетъ… Стара стала — глупа стала!.. Съ кмъ смшалъ, съ кмъ смшалъ. Съ карломъ паршивымъ. Вы меня ужъ простите, старика! А что же «Монъ бижу» — живъ, карла этотъ самый.

— Умеръ, — отвтилъ я:- спился съ круга и въ больниц умеръ.

— Гмъ, гмъ! спился… умеръ въ больниц! — проговорилъ Братчинъ, качая въ раздумь головой и длая конвульсивныя гримасы подергивавшимся и подмигивающимъ лвымъ глазомъ. — А «Ma пренсессъ» — жива?

— Жива, кажется. Наврное не могу сказать. Ее пристроили въ городскую богадльню нсколько лтъ тому назадъ.

— Гмъ, гмь! въ богадльню, въ городскую богадльню! Да, да, другія времена! другія времена, — проговорилъ задумчиво старикъ. — Совсмъ другія! Вы вотъ учительствуете, «Монъ бижу» спился и въ больниц умеръ; «Ма пренсессъ» въ богадльн, я вотъ… Охъ, охъ!.. животъ все это, животъ… окормили всякой миндрой, прохвосты!.. Да, другія времена!..

Дйствительно, времена были совсмъ другія, и никогда я не понималъ этого такъ ясно, какъ теперь, смотря на Ивана Трофимовича. А и всего-то прошло какихъ-нибудь двадцать пять лтъ съ того времени, когда я видлъ въ послдній разъ Ивана Трофимовича, но сколько воды утекло съ той поры!

Какъ ясно вспомнился мн теперь этотъ день нашей послдней встрчи!

Въ барскомъ, роскошно отдланномъ и просторномъ домъ «ma tante», то-есть Маріи Ивановны Желзневской, былъ блестящій костюмированный балъ съ живыми картинами. Вечеръ былъ устроенъ съ благотворительною цлью, и на немъ присутствовало самое изысканное общество тогдашнихъ великосвтскихъ прожигателей жизни и бездльниковъ. Время было глухое, скучное, разнообразившееся только чудовищными кутежами, чудодйными выходками богачей-самодуровъ, картежничествомъ и бретерствомъ съ финалами дуэлей, посл которыхъ одни сходили въ могилу, а другіе отправлялись провтриваться на Кавказъ. Въ это время такіе балы, какъ костюмированные балы Маріи Ивановны Желзневской, для которыхъ закладывались имнія съ крпостными душами, были сущимъ кладомъ. Это были своего рода Вальпургіевы ночи. Въ живыхъ картинахъ того вечера, о которомъ я вспомнилъ теперь, принимаю участіе множество народу и между прочимъ въ нихъ участвовали вс молодые воспитанники, воспитанницы, любимцы и любимицы ma tante, а этого народу у ma tante было всегда не мало, такъ какъ она всегда скучала и не любила старыхъ приживалокъ. Въ одной изъ картинъ, между прочимъ, роль гнома исполнялъ «Монъ бижу», тогда еще изумительно стройный и розовый двадцати-трехлтній карликъ, ростомъ не больше пятилтняго ребенка. Звали его Дмитріемъ Петровичемъ Кулешовымъ, но этого имени почти никто изъ постороннихъ не зналъ, такъ какъ карликъ значился подъ кличкой «Монъ бижу», данной ему ma tante. У нея вообще вс люди имли свои клички, какъ и ея собачонки. Ma tante получила эту крпостную душу въ подарокъ отъ одного изъ своихъ страстныхъ поклонниковъ, когда карлику шелъ только пятнадцатый годъ, и обращалась всегда съ нимъ, какъ съ ребенкомъ, одвалась при немъ, заходила въ его «дтскую», когда онъ еще спалъ, сажала его къ себ на колни, принимала при немъ своихъ поклонниковъ, брала при немъ ванны и ее крайне забавлялъ этотъ ребенокъ-мужчина. Въ другой картин «Ma пренсессъ» изображала «Спящую красавицу». Она, эта сирота какого-то проворовавшагося и погибшаго подъ судомъ чиновника, взятая на воспитаніе въ домъ ma tante, была дйствительно замчательной красавицей, но въ то же время она была глухонмой. Она вмсто связной рчи издавала какіе-то странные, глухіе, похожіе на рычаніе звря звуки, отъ которыхъ нервныхъ людей коробило, но ma tante они забавляли и смшили. Она переименовала ее изъ Катерины Семеновны Поспловой въ «Ma пренсессъ», обучила ее танцамъ и даже пнію, и глухонмая танцовала и пла или, врне сказать, завывала, какъ втеръ въ труб во время вьюги, и этимъ развлекала ma tante, когда той было невыносимо скучно. Я или, выражаясь языкомъ ma tante, «Монъ шери», тогда еще семилтній ребенокъ-сирота, тоже жилъ еще въ дом ma tante и потому долженъ былъ фигурировать въ живой картин въ качеств Амура, мтящаго стрлой въ граціознаго Адониса, склонившагося на колни передъ Венерой; Венеру изображала сама ma tante — ей тогда уже шелъ лтъ десять подъ рядъ сорокъ пятый годъ, — а граціознымъ Адонисомъ былъ Иванъ Трофимовичъ Братчикъ, которому тогда шелъ двадцать восьмой годъ, на видъ же нельзя было дать боле девятнадцати…