– Ты это исправишь. Ты скажешь газетчикам, что жокеем будет Алессандро. В субботу ты допустишь Алессандро к скачкам на Архангеле.

– При всем моем желании, – ответил я, – но мой владелец не согласится заменить Томми Хойлэйка.

– Ты должен найти выход. – сказал Энсо. – Я больше не потерплю нарушения моих инструкций и своих бесчисленных объяснений, почему ты не можешь делать так, как я говорю. На сей раз тебе придется придумать, как это можно сделать, а не искать причин, по которым этого сделать нельзя.

Я молчал.

Энсо распалился еще больше:

– И ты не будешь переманивать на свою сторону моего сына.

– Я этого не делаю.

– Лжец! – Ненависть вспыхнула в его глазах, а голос поднялся на пол-октавы. – Алессандро только и говорит: “Нейл Гриффон то, Нейл Гриффон это, Нейл Гриффон сказал”. Я слышу твое имя так часто, что готов перегрызть.., тебе.., глотку! – Голос его сорвался на крик. Руки тряслись, и дуло пистолета плясало в воздухе. Я почувствовал, как невольно напряглись мускулы моего живота, а кисти рук безуспешно рванулись из кожаных петель.

Энсо шагнул ко мне и заговорил высоким громким голосом:

– То, что хочет мой сын, я ему дам. Я!.. Я!., ему дам! Я дам ему все, что он хочет.

– Понятно, – ответил я, подумав, что понимание никак не поможет мне освободиться.

– Все делают то, что я говорю! – прокричал он. – Все до единого! Когда Энсо Ривера говорит людям, что надо делать, они это делают!

Я не знал, какой ответ успокоит его, а какой взбесит еще больше, и поэтому промолчал. Он вновь сделал шаг вперед, и я увидел блеск золотых зубов и почувствовал тяжелый сладкий запах одеколона.

– Ты тоже. – заявил он. – Ты сделаешь то, что я скажу. Никто не может похвастаться, что ослушался Энсо Ривера! Нету в живых никого, кто ослушался Энсо Ривера! – Пистолет дернулся в его руке; Кэл поднял с земли “Ли Энсфилд”, всем своим видом показывая, как они поступают с ослушниками. – Ты бы давно был трупом. – сказал Энсо. – И я хочу тебя убить. – Он угрожающе выдвинул вперед голову на короткой шее, в его черных глазах сверкнул огонь, пугающий не хуже напалма, а нос превратился в огромный клюв. – Но мой сын.., мой сын говорит, что возненавидит меня навсегда, если я убью тебя... И за это я хочу убить тебя больше, чем кого-нибудь в своей жизни!..

Энсо сделал еще один шаг вперед и прижал глушитель к моему тонкому шерстяному свитеру, в том месте, где в нескольких дюймах от дула билось мое сердце. Я боялся, как бы Энсо не подумал, что Алессандро рано или поздно перестанет переживать, что не стал жокеем, и все снова уляжется на свои места, как в тот день, когда он небрежно сказал: “Я хочу победить в дерби на Архангеле”. Я боялся, что Энсо рискнет.

Я боялся.

Но он не нажал на курок.

– Поэтому я не убью тебя, – сказал он, как будто одно вытекало из другого, – но я заставлю тебя сделать то, что мне нужно... Я заставлю тебя...

Я не спросил его: как? Подобные вопросы настолько глупы, что лучше их не задавать. Я чувствовал, что тело мое взмокло от пота, и не сомневался, что он видит страх на моем лице: а ведь пока что он ничего не сделал, только грозил.

– Ты посадишь Алессандро на Архангела, – сказал Энсо. – Послезавтра. В скачках на приз в две тысячи гиней.

Он придвинулся ко мне почти вплотную, и я увидел черные точки угрей на его жирной, нездоровой, обрюзгшей коже.

Я все еще молчал. Энсо не требовал от меня обещаний. Он приказывал.

Сделав шаг назад, Энсо кивнул Карло. Карло поднял рюкзак и достал оттуда резиновую дубинку, точную копию той, что я у него отнял.

– Сначала промазин?

– Без промазина.

Они решили со мной не церемониться и не облегчать моей участи. Карло просто подошел ко мне, поднял дубинку и что было сил опустил ее вниз. Мне даже показалось, что он гордится своей профессиональной работой. На мгновение Карло задумался, прикидывая направление удара, и, к моему счастью, выбрал не локоть, а ключицу.

"Не так уж страшно, – подумал я, чувствуя, как немеет плечо. – К тому же жокеи стипль-чеза ломают ключицы чуть ли не каждую неделю и не считают это трагедией...” Но когда онемение прошло, я почувствовал жгучую боль, и мои шейные мышцы вздулись, как канаты. Я едва удержался от крика.

Лицо Энсо приняло страдальческое выражение: глаза стали как щелки, рот крепко сжался, мускулы напряглись, лоб покрылся морщинами. К своему ужасу, я понял, что на его лице зеркально отражается то, что происходит на моем.