Держали их там недолго. «Учитывая, — было написано в приказе, — что красноармейцы Пугачев и Вьюшкин в тяжелую минуту не бросили пулемет, от наказания освободить».

Когда приятели вернулись в казарму, ребята подвели их к стенгазете. Там была нарисована карикатура: Пугачев и Вьюшкин стоят с пулеметом. Они увешаны сумками, наганами, даже орденами. Но оба совершенно голые. И раскрашено. И подписано:

«Бойцам „Пу“ и „Вью“ за отличную подготовку по пулеметной части».

— Ну вот тебе, — сказал Пугачев, — и карточка! Радуйся!

Но Вьюшкин нисколько не обрадовался.

— К Первому мая ни одного неграмотного красноармейца в нашем полку, — твердо сказал комиссар и хлопнул концами пальцев по краю стола. — Есть?

— Есть! — ответили мы — ликвидаторы, назначенные от первой роты.

«Мы ликвидаторы» — это звучит гордо. Нас, ликвидаторов, освобождают от дневальства и караулов. Нам, ликвидаторам, не приходится убирать казарму и дежурить на кухне.

— Дорогу профессуре! — острят наши ребята, когда мы каждое утро расходимся по ротам «ликвидировать»…

Я назначен в 4-ю роту. Завидев меня, дневальный отходит на два шага от своей «тумбочки» и во весь голос подает команду:

— Неграмотные и малограмотные, на занятия в ленуголок!

— Обидная это для нас команда, — говорят красноармейцы, — хоть бы скорее стать, как все.

Гремя подкованными сапогами по каменному полу, ребята заполняют ленуголок и рассаживаются вдоль длинных столов. Два десятка темных и русых затылков нагибаются к букварям.

Сквозь занавески из какой-то тонкой материи, сквозь ставни льда на окнах блестит снежный январский день.

На стенах — портреты Владимира Ильича, Ворошилова, Буденного. Два неумело, но старательно нарисованных красноармейца пожимают друг другу руки через все пункты «Договора по соцсоревнованию между 4-й и 5-й ротой».

Около договора висит походная ильичевка с громким названием:

Справа и слева протянулись красные полотнища лозунгов.

В ленуголке гул, как в театре во время перерыва.

— Пы… у… — кряхтит сибиряк Немытых. В глухой деревушке, где осталась его семья, кто-то давно еще показал ему буквы, но не научил соединять их в слова.

— Да что ты все: пыу да пыу, — вскакивает маленький черный татарин Сармудинов. — Говори сразу: пу.

— Да ты сам еще не умеешь, — оборачивается к нему высокий худой красноармеец Самохин и указательным пальцем прижимает слово, на котором остановился, точно оно может убежать со страницы.

— Я татарски читать-писать умею, русский Первый мая буду читать-писать, — горячо говорит Сармудинов.

Закрыв кулаками большие, прижатые к голове уши он глядит в букварь и певуче тянет; — Ли-ни-я Ле-ни-на…

— У-лы… — томится Немытых. — А это что за буква с подпоркой?

Сармудинов заглядывает в книгу.

Это «я».

— Как так — ты?

— Да нет, буква такая — «я».

— Лы-я…

Немытых окончательно спотыкается и растерянно смотрит на меня.

— Вместе читай, по слогам.

— Да они не собираются вместе.

Соберутся. Вот так: пууу…

Пууу, — подхватывает Немытых. — ляяя… Пуля! Пуля, оказывается. Здорово! Пуля.

— Ребята, Немытых пулю отлил, — говорит Плищенко, украинец из Славгородского округа.

Ребята хохочут, показывая большие белые зубы: громче всех смеется сам Немытых.

Ефим Ложкин первый раз в жизни пишет сам себе увольнительную.

Затаив дыхание, изо всей силы сжимая большой батрацкой рукой неподатливое перо, забывая стереть капли пота, выступившие на лбу, он медленно выводит букву за буквой.

После каждого слова Ефим отдыхает, кладет перо, разминает уставшие пальцы, склоняет голову набок и, то пригибаясь к тетрадке, то откидываясь назад до отказа, долго рассматривает написанное…

Вот она — первая увольнительная Ефима Ложкина:

Корявые буквы смотрят в разные стороны: строчки изгибаются, как змеи, и напоминают шеренгу призывников, впервые ставших в «строй».

Ложкин весь ушел в свое дело и очнулся только, когда зашел дневальный и объявил: