Может быть, эти примеры, к которым легко было бы прибавить столько же из истории развития литературы во Франции, вдохновляли молодого Марата?

Может быть, он в ту пору считал, что его истинное назначение в служении изящной словесности?

Как бы там ни было, но он стал писать и к концу 1770 года закончил большой роман. Он назывался в первой авторской редакции «Приключение молодого графа Потовского». В другом варианте он имел подзаголовок «Роман сердца».

Этот роман был написан в большей своей части в эпистолярной форме; в ту пору, в восемнадцатом веке, она была в моде. Вспомним хотя бы «Персидские письма» Монтескье. В английской литературе в этом жанре выступал Ричардсон, пользовавшийся огромной популярностью во второй половине столетия. Его знаменитые романы «Памела, или Вознагражденная добродетель», «История сэра Чарльза Грандиссона», которыми зачитывались не только в Англии, но, как мы знаем от Пушкина, и полстолетия спустя в далекой России, были написаны в форме переписки и представляли собою собрание писем разных литературных героев. В письмах раскрывался и внутренний мир героев, и развитие сюжета, и, наконец, все содержание романа.

Молодой Марат, пытавшийся создать свое первое беллетристическое произведение, лишь следовал этим лучшим, как ему тогда казалось, образцам.

Сюжетная линия романа была проста и не отличалась оригинальностью. Юный польский дворянин горячо любит молодую прелестную девушку, дочь близкого друга своего отца и пользуется взаимностью. Но в момент, когда возлюбленные уже уверены в близком счастье, в стране вспыхивает гражданская война, разделяющая поляков на две непримиримые враждебные партии. Родители обоих молодых героев — Гюстава и Люсиль — оказываются, конечно, в двух сражающихся станах. Их разъединяет теперь смертельная вражда — и вновь повторяется старая, традиционная история ненавидящих друг друга Монтекки и Капулетти и любящих и страдающих Ромео и Джульетты.

В соответствии со вкусами восемнадцатого века в традиционную сюжетную линию вносятся осложнения: «екая графиня, влюбившаяся в юного героя, плетет сеть коварных интриг. Но все в конце концов завершается благополучно: вражда партий утихает, недавние враги — старые друзья — примиряются, и после испытанных страданий терзавшиеся в разлуке влюбленные соединяются в счастливом браке.

К чести автора, надо сказать, что, когда роман был закончен, он сумел критически оценить результаты своего труда. Он остался им неудовлетворен, признал, видимо, свою творческую неудачу и отбросил рукопись в сторону.

Марат никогда не пытался издавать свое первое крупное литературное произведение, он о нем ни разу — ни в своих печатных выступлениях, ни в сохранившейся переписке — не упоминал. Этот единственный роман Марата так бы никогда не увидел света, если бы не заботы его сестры Альбертины. Тщательно оберегая все литературное наследство своего знаменитого брата, она сохранила и эту оставшуюся никому не известной рукопись. В 1841 году рукопись была передана молодому республиканцу Эме Мартену. Тот, в свою очередь, позднее передал ее библиографу и книгоиздателю Жокобу. В 1847 году Жокоб опубликовал этот роман в журнале «Siecle» («Век»), а в следующем, 1848 году он вышел отдельным изданием в двух томах под названием «Роман сердца», с подзаголовком «Польские письма Марата, Друга народа».

В предисловии издатель явно переоценил достоинства неожиданно открытого романа, ставя его чуть ли не в один ряд с «Новой Элоизой» Жана Жака Руссо. Но все же в этом отвергнутом самим автором детище были и такие черты, которые заставляют отнестись к нему со вниманием.

Общественно-политическим содержанием романа были события, в действительности происходившие в Польше в эти годы: острый внутренний кризис, вооруженная борьба между так называемой Барской конфедерацией и королем Станиславом Августом, опиравшимся на поддержку России, Екатерины II и царских войск. Роман был по своему содержанию весьма актуален: он привлекал внимание читателей к судьбам Польши, к сложной борьбе внутренних и международных сил; он в известном смысле предвосхищал последующий ход событий. Как известно, через два года после того, как были написаны «Польские письма» Марата, в 1772 году, был произведен первый раздел Польши.

В самом выборе этой тематики сказалось политическое чутье молодого автора. В книге много прямых суждений о политике, об общественном строе, о социальных противоречиях. Конечно, автор пишет не о близких ему Франции или Англии, а о России и Польше. Прием этот — защитная маскировка — со времен Лесажа, Даниэля Дефо, Вольтера пользовался широким распространением в литературе.

«Ваше правительство, — говорит попутчик француз Гюставу, — самое скверное из всех, которые когда-либо существовали. Что может быть хуже, если вспомнить, что труд, нищета и голод — удел огромного большинства польского населения, а изобилие — удел ничтожного меньшинства. Массы в стране лишены естественного права быть свободными… Природа не пожалела бы для вас благ, но так как большинство людей вашей нации лишено всяких преимуществ свободы, все остальные преимущества равны нулю…»

Эта обвинительная речь направлена против Польши. Но разве все сказанное в ней не относится в равной степени и к Франции? Разве ссылка случайного собеседника героя романа на «естественные права» — «lois naturelles» — самый распространенный термин французского Просвещения — не свидетельствует о том, что, говоря о Польше, автор подразумевает и Францию?

Француз, устами которого говорит сам автор — Марат, оказывается беспощадным к этим прославленным в ту пору монархам. Гневно клеймя и русскую императрицу и прусского короля, Марат не только осуждал в их лице систему абсолютизма, деспотизм самодержавного властелина. Его критический огонь бил не только прямо по мишени — он имел еще и иной прицел.

Известно, что Екатерина II в течение многих лет состояла в дружественной переписке с корифеями французского Просвещения и доказывала им, в особенности Вольтеру и Дидро, свою монаршую милость вполне ощутимо. У Дидро, например, она купила библиотеку, заплатила за нее, но оставила ее в пользование редактора «Энциклопедии», которого назначила библиотекарем собственного собрания книг и заплатила ему жалованье за пятьдесят лет вперед. Такие же щедрые дары она подносила и Вольтеру, а «умов и моды вождь», как называл великого философа Пушкин, платил за это «пресвятой владычице Петербургской» самой неумеренной лестью.