Ворошилов тоже ждал, все больше мрачнея и замыкаясь в себе. Он и раньше-то не был особенно словоохотливым, а теперь и вовсе ограничивался угрюмыми «да» или «нет», когда его о чем-либо спрашивали. Руставели догадывался, что внутри у химика клокочет вулкан, готовый вот-вот извергнуть накопившийся гнев. Опасаясь этого взрыва, биолог решился на то, чего в других обстоятельствах никогда бы себе не позволил, — напрямую поговорить с Катей о состоянии Ворошилова.

— Знаешь, Катя, — осторожно начал он, гуляя с ней по рыночной площади Хогрэмова города, — Юрий за тебя беспокоится.

— С какой стати? — Катя выгнула бровь. — Я взрослая женщина, Шота, и вполне способна позаботиться о себе сама.

— Ты уверена? — усомнился Руставели. — А как насчет твоих ребрышек?

Она остановилась так внезапно, что шедший за ней минервитянин едва успел шагнуть в сторону. Обгоняя чужаков, абориген сердито взмахнул руками и глазными стеблями. Катя не обратила на него внимания.

— И ты туда же! — набросилась она на Руставели. — Сергей всю прошлую неделю изводил меня вопросами об этих синяках. А они уже почти прошли. Из-за чего весь сыр-бор?

— Из-за того, что я тоже беспокоюсь за тебя, Катюша.

Выражение ее пылающих глаз смягчилось.

— Очень мило с твоей стороны, Шота, но, серьезно, не надо волноваться из-за таких пустяков. Я же тебе говорю, ушибы больше не болят.

— Речь не о том, — пожал плечами Руставели. — Меня волнует, как бы это сказать, природа этих ушибов.

— Да-да, вот и Сергея сильно заинтересовала их «природа», — Катя тряхнула головой. — А природа их в моей собственной неуклюжести, только и всего. Я споткнулась и упала на край лабораторного стола. Хорошо еще, что ребро не сломала.

«Если она притворяется, — подумал Руставели, — то ей место на сцене. Очень натурально».

— Похоже, я свалял дурака, — медленно проговорил он, затем ухмыльнулся. — Боюсь, не в первый и не в последний раз.

Ответной улыбки от Кати он не дождался.

— Ты не мог бы выражаться яснее? — Она прищурилась. — Ерунда вроде ушибов — это нормально. Даже в обычной жизни, не говоря уж об экспедиции. Помнишь случай с Брюсовым?

— Без несчастных случаев нам, конечно, не обойтись. А вот без кое-чего другого…

— Чего другого? — сердито спросила Катя.

Судя по всему, она и понятия не имела, на что он намекает. «Хорош Толмасов, — подумал Руставели, — джентльмен, ничего не скажешь. Выяснял, откуда синяки, с таким тактом, до того осторожно, что Катя не сообразила, к чему ниточка вьется». Похоже, полковник просто подстраховался: а что если обвинение против Лопатина окажется плодом разгоряченного воображения ревнивого химика? Зная натуру гэбэшника, сам Руставели так не считал. Вообще не стоило затевать этот разговор. Но раз уж затеял…

— Стало быть, Лопатин тебя не бил?

Глаза Кати медленно округлялись, пока до нее доходил смысл сказанного. Потом она, запрокинув голову, расхохоталась. Двое самцов, стоявших неподалеку, с испуганным визгом метнулись прочь.

— Ну вы даете, ребята, — сказала Катя, отсмеявшись. — Чтобы я позволила какому-то… себя метелить! — Она вытерла вызванные приступом смеха слезы — Олег, ну он, конечно, не подарок для всех нас, но чтобы он пошел на такое… — она покачала головой — Единственное, что его по-настоящему волнует, — это утереть нос американцам и не допустить срыва экспедиции. В последнем я с ним солидарна. Не хочу, чтобы все дело погубили мелкие стычки внутри экипажа. Ты меня понимаешь, Шота?

— Я-то понял, — промолвил Руставели и, помявшись, добавил: — И все же лучше бы тебе поговорить с Юрой. Он плохого мнения о… Лопатине.

— Юрий? Такой тихоня, никогда не поймешь, о чем он думает. Нафантазировал себе черт знает что… Постой-ка, да ведь Лопатин сегодня вечером собирался наведаться сюда… О Господи!

Катя развернулась и, не оглядываясь, побежала в направлении временного лагеря экспедиции.

Руставели проводил ее взглядом. По идее, ему следовало гордиться тем, что с его помощью предотвращен конфликт, вполне способный помешать работе экспедиции. Только чувства гордости он почему-то не испытывал. Вместо этого ему вспомнился дед. Человек крутого нрава, гордый и сильный Иосиф Руставели, давно уже покойник, мир его праху, надавал бы внуку по ушам, если бы узнал, что тот уберег от расправы гэбэшника.

Руставели тихо засмеялся и несильно хлопнул себя ладонью по меховой шапке. Затем, посчитав себя наказанным и искупившим свою вину, он не спеша направился к лагерю.

Шум был таким оглушительным, что Фрэнк Маркар никак не мог сосредоточиться. Последний раз он приходил к Каньону Йотун несколько дней назад: наблюдал за уровнем подъема воды, сделал несколько снимков я вернулся на «Афину» с чувством выполненного долга. Сейчас он стоял в полумиле от ущелья, но рев и гул, доносящиеся оттуда, буквально оглушали. А ведь наводнение только началось.