Чушь! Не такой он, Фуад, дурак, чтобы зазнаться. «Принадлежим к разным классам…» Пустые слова. Все дело в том, что они жувут в разных ритмах. Несоответствие их жизненных ритмов — вот в чем секрет. Эта штука — несоответствие ритмов — более, чем что-либо в жизни, порождает непонимание между людьми. И в семьях, между прочим, неурядицы происходят главным образом из-за этого. Причина супружеских ссор в большинстве случаев — не материальные затруднения, не родственники, не разные уровни культуры и интеллекта, но исключительно несоответствие жизненных ритмов: муж живет в одном ритме, в одном темпе, с одной скоростью, жена — в другом ритме, в другом темпе, с другой скоростью. У нее, смотришь, есть и время, и склонность к долгим, пространным разговорам, тихому общению, сдержанным, серьезным чувствам и мыслям, к спокойному обдумыванию тех или иных жизненных ситуаций. И от мужа она требует того же. Сесть колено к колену и не спеша поговорить, дружной парой выйти степенно на прогулку, обстоятельно обсудить все проблемы, планы на будущее — это ее жизненный ритм. У него же голова кругом идет от дел, у него хроническая нехватка времени, у него — вечный цейтнот! И надо успеть все сделать. Для этого он должен быстро думать, мгновенно принимать решения, действовать ответственно и оперативно. У него нет возможности долго размышлять, продолжительно общаться, всесторонне обсуждать. У него нет времени уделять достаточно внимания жене и детям, проявлять о них заботу! Увы!

Вот и Октай… Октай живет совсем в другом ритме. У него есть время не спеша осматривать выставки, спокойно читать книги, прогуливаться по городу, разглядывая прохожих. Он ведет с друзьями задушевные разговоры, жарко спорит, подробно расспрашивает встретившихся знакомых о самочувствии, пространно беседует по телефону. Октай принадлежит самому себе, он привык обстоятельно обсуждать все вопросы. Дай бог Октаю всяческих благ, у него есть время. А у него, Фуада, времени нет. Нет! Ни на что! Ни на что, кроме ежедневной практической работы, кроме решения десятков конкретных задач, множества конкретных вопросов, встающих перед ним ежечасно, порожденных особенностью его служебного положения. «С этим вопросом — так, с этим — вот так! Точка! Переходим к следующему». Таков жизненный ритм Фуада. Как они не могут этого понять?! Все они: и Октай, и Румийя, и дети, и отец с матерью. Разные ритмы! Несоответствие ритмов! Он здесь ни при чем! Он ни в чем не виноват! Тогда зачем на него обижаться?

Уходя, Фуад сказал:

— Рима, после работы я заеду к старикам. Вечером у нас мероприятие. Вернусь поздно.

Румийя ничего не ответила.

У подъезда его ждала машина — голубой «Москвич».

— Салам, Касум. Отвез ребят?

— Салам, Фуад-гардаш. Отвез, отвез.

Он сел на заднее сиденье — теперь так принято. Раньше сидели рядом с водителем. Не знали еще, как надо.

— В управление.

Что-то он должен был спросить у Касума. Но что? Никак не мог вспомнить. Наверное, что-нибудь не очень существенное. Если бы существенное, он бы не забыл, в крайнем случае — записал бы где-нибудь, для памяти. Да, что-то он должен был спросить. Это он помнил точно. Что? Может, Касум сам напомнит ему ненароком?

— Что хорошего, Касум? Как дела?

— Спасибо, Фуад-гардаш. Вашими молитвами… — И Касум замолчал.

Машина свернула с проспекта Нариманова на проспект Строителей, помчалась вниз — под уклон.

Странно, что сегодня Касум помалкивает. Просто удивительно. Обычно его не остановишь.

О чем только Касум не разглагольствует! Об американской внешней политике; о конфликте омейядских халифов с первым шиитским халифом Али; об индийских кинофильмах; о проделках бессовестного начальника ЖЭКа; о сапожнике Араме, выигравшем мотоцикл по лотерейному билету; о внезапной ревизии продовольственного магазина на их улице; о шансах «Нефтчи» выиграть в этом году кубок; о благородстве Шовкю; о шафранном плове, который готовила покойная Бильгейс-ханум; о завистниках Фуада, которые рано или поздно будут наказаны; о просьбе Румийи — поручить знаменитой мастерице Кызтамам-арвад простегать одеяло, о том, что просьба на днях будет выполнена: сестра Касума съездит в Бюльбюли, разыщет и привезет эту женщину; о Первизе и Джейхуне, которые — машаллах, тьфу, тьфу, не сглазить бы, да хранит их аллах! — растут умными и толковыми ребятами; о своих детях; о двоюродных братьях — сыновьях брата отца; о внуках тетки — сестры матери; о двоюродных сестрах — дочерях брата матери… и еще бог знает о ком и о чем. Но больше и чаще всего, конечно, говорилось о Гамбаре. Гамбар — старший брат Касума, единственный среди его бесчисленных родственников, кто учился и получил высшее образование. Больше того, Гамбар заведовал лабораторией в Бакинском университете. Когда-то где-то Фуада знакомили с Гамбаром. Касум вспоминал брата на каждом шагу. Часто ставил их имена рядом: «Клянусь здоровьем Фуада-гардаша и Гамбара!», «Клянусь жизнью Фуада-гардаша и Гамбара!», «Да не пойдет мне в прок этот кусок хлеба, да не увидят мои глаза Гамбара и Фуада-гардаша, если я лгу!» Гамбар был для Касума неиссякаемым источником гордости. Стоило Фуаду приобрести себе что-нибудь из одежды, допустим, костюм или, скажем, новые туфли, или купить в дом какую-нибудь вещь, Касум непременно говорил: «Поздравляю с обновкой, Фуад-гардаш, Гамбар купил себе точно такой же. Ну, точь-в-точь…» И так далее. Случалось, Касум пребывал в мрачном расположении духа, и тогда он сетовал на судьбу: «Я говорю Первизу: не ленись в школе, хорошо учи уроки — станешь большим человеком, как твой отец, как Гамбар. От таких, как я, малограмотных, проку мало». Или: «Гамбар говорит: брось ты свою работу, плюнь на нее, переезжай ко мне на дачу, живи там — и за дачей, за виноградником немного посмотришь; говорит: одежда, еда, питье — за мной. Деньги-то он не может мне платить, то есть жалованье… Брат — брату… Разве можно? Опозоримся перед людьми. Но, говорит, я для тебя на даче построю отдельный дом, переезжай вместе с семьей, живите круглый год. Говорит, с одной стороны, и за дачей будет глаз, а с другой, говорит, сам знаешь, какой там воздух — бальзам… Я знаю, Фуад-гардаш, и Гамбар, и вы, будь у вас такая возможность, вы бы дня одного не остались в этом городе. Дача — это рай. Но ведь вы люди при должностях. Я — что? Я — не Фуад-гардаш, не Гамбар, чтобы каждая моя минута ценилась на вес золота. Государственные дела без меня не остановятся. Вот шайтан и подбивает меня, нашептывает: переезжай, говорит, живи на даче Гамбара. У него там прекрасный двухэтажный дом. Вы же видели, Фуад-гардаш… Не видели?.. Не может быть! Знаменитая дача! Все о ней знают. Дворец, валлахи! Есть один академик, так, говорят, его дача — первая на Апшероне, а гамбаровская — вторая после его… Конечно, и у Шовкю Джамаловича хорошая дача. Помню, в тот год, когда Шовкю Джамалович закончил ее строить и впервые переехал туда на лето, Румийя-баджи была еще грудная…»

Касум двадцать лет проработал шофером у Шовкю. Когда умерла Бильгейс-ханум, он, далеко уже не молодой человек, плакал навзрыд, как ребенок. Фуад никогда не обижал Касума, но нередко болтовня водителя выводила его из себя, особенно когда тот пытался острить. Иногда Фуад даже думал, что одна из самых жестоких душевных пыток на свете — это пытка терпеть плоские шутки, глупые остроты. К примеру, Касум говорил:

— Вы слышали, Фуад-гардаш?.. Шапка Мамедова заболела воспалением легких.

Фуад невольно отвлекался от своих мыслей, переспрашивал:

— Шапка? Воспалением легких?

Касум продолжал, довольный собой, неторопливо, с чувством и толком выговаривая слова:

— А почему бы нет? Он же ветреный человек. У него в голове постоянно ветер, вот бедняжка шапка и простудилась, подхватила воспаление легких.

Что остается делать Фуаду? Смеяться из вежливости либо тупо смотреть на Касума?

Или такой диалог:

— Касум, опять твои часы стоят?

— Стоят, Фуад-гардаш, опять заснули… Не знаю, отчего это их постоянно тянет в сон, никак не могут выспаться. Заведу их, они потикают немного, потом смотрю — господи, опять голова на подушке! — храпят…

В последнее время Фуад нашел средство противостоять этим глупым побасенкам: слушал Касума, но не слышал, что он говорит. Если это почему-либо не удавалось, он начинал утешать себя мыслью, что скоро им, ему и Касуму, предстоит расстаться. «Скажи спасибо Шовкю, — мысленно говорил он Касуму, — если бы не он, я бы уже давно турнул тебя. Ничего, немного осталось».

Фуад твердо решил: получив новую должность, он не возьмет Касума к себе водителем. И Шовкю не сможет обидеться на него. Начальнику управления, а этот пост он, Фуад, вскоре займет, положен свой штатный водитель, и он есть, к тому же неплохой парень — Али-Гусейн. Конечно, можно Али-Гусейна перевести на касумовский голубой «Москвич». Но ведь нехорошо получится. Как на это посмотрят? Скажут: окружает себя любимчиками, своими людьми, и так далее… Шовкю тоже должен понять. К тому же Касум ничего не теряет, остается на прежнем месте, или, в конце концов, поедет сторожить дачу брата Гамбара, будет у него садовником. А не поедет, так будет возить того, кто придет на место Фуада, то есть его, Фуада, преемника.

Его преемник! Кто же им будет? В последние дни Фуад часто думал об этом, однако к твердому решению не пришел. После долгих размышлений остановился на трех кандидатурах, но который из них станет его заместителем — решить пока не мог. Да и не было у него возможности, не было времени продумать этот вопрос досконально, всесторонне. Цейтнот! Вечный цейтнот! Впрочем, время еще есть, успеется, пусть сначала решится его, Фуада, вопрос. В сущности, конечно, его вопрос уже решен. Не сегодня-завтра об этом объявят официально. Но… ведь пока еще не объявили.