Снова духовой оркестр проиграл такты печального марша. Ректор подошел к микрофону — объявить об окончании траурного митинга. Выступили уже все, кто был в его списке. В этот момент кто-то снизу сделал ему знак рукой. Фуад увидел: сквозь толпу пробирается Октай. Поднялся на помост, подошел к ректору.

— Я тоже хотел бы… Позвольте и мне…

Ректор, пожав плечами, шагнул в сторону, уступил ему место перед микрофоном.

Фуад подумал: «Октай возбужден, может сказать что-нибудь не так». Непроизвольно бросил взгляд на тестя. Тот стоял, погруженный в глубокую задумчивость. Казалось, ничего не слышит, ничего не замечает вокруг себя. Ветер шевелил пряди его длинных седых волос.

Октай заговорил:

— Жил когда-то знаменитый певец Алескер Абдуллаев… — Сказав эту фразу, Октай умолк, тяжело перевел дыхание. Можно было подумать, ему не хватает воздуха.

Бежали секунды. Многие недоумевали: откуда взялся этот «незапланированный» оратор? При чем здесь певец Алескер Абдуллаев? Что значит эта долгая пауза? Видимо, Октай не мог побороть в себе волнение. Стушевался, оказавшись один на один с огромной толпой. Бедняге никогда не приходилось выступать перед столь многочисленной «аудиторией». Наконец, кажется, ему удалось справиться с собой. Он продолжал срывающимся голосом:

— Извините, я — не оратор… Плохо говорю… Но я не мог… Я должен был… Так вот, певец Алескер прекрасно исполнял «Рахаб»… Никто не мог петь «Рахаб» так, как он… Когда он умер… когда Алескера хоронили… Извините… я очень волнуюсь… На его похоронах другой знаменитый певец Джаббар Каръягды сказал: «Сегодня мы хороним не Алескера, сегодня мы хороним… „Рахаб“»…

Октай снова умолк. Наступила еще более продолжительная пауза. Фуад стоял сзади, в двух шагах от него. Заметил: правую ногу Октая бьет мелкая дрожь, в лице — ни кровинки.

— Успокойся, возьми себя в руки, — шепнул он ему.

— И вот… мы тоже… сегодня… — продолжал, сильно волнуясь, Октай, — …мы хороним не Фуада Салахлы… Мы хороним честь нашей архитектуры… Мы хороним нашу профессиональную совесть… Мы хороним множество несбывшихся надежд и желаний… Множество непостроенных зданий… Множество неосуществленных проектов… Да, Фуад Салахлы был педагогом, был профессором… Он — автор многих книг… И он, конечно, любил свою работу… Но ведь мы все знаем… Мы все хорошо знаем, что Фуад Салахлы был рожден совсем не для этого… Его большой талант был предназначен для другого… для иной цели… Он был прирожденным проектировщиком… Он должен был строить дома, здания… Он должен был возводить города… Должен был, но не смог… — Фуад подумал: «Ну вот, понес околесицу». — И вы знаете, почему он не строил… Вы всё знаете, товарищи… Знаете, кто не дал ему строить, кто всю жизнь мешал ему в делах, кто на каждом шагу вставлял ему палки в колеса…

Фуад снова бросил взгляд на тестя. Шовкю стоял все такой же отрешенный. Казалось, он не слышал только что сказанного.

Октай говорил:

— Если мы не скажем эту правду сегодня… когда же мы ее скажем?..

Ректор многозначительно посмотрел на часы, шепнул Фуаду:

— Слишком уж мы затянули. В пять у меня собрание.

Фуад ответил тоже шепотом:

— Я сам очень спешу.

Октай продолжал:

— Вы ведь знаете… однажды его даже уволили из института… Он нигде не работал…

Фуад шепнул ректору:

— Всего восемь месяцев.

Октай услышал и словно бы взорвался:

— Да, восемь месяцев! Восемь месяцев талант Фуада Салахлы не служил своей стране, своему народу! Я не хочу ворошить прошлое… Одно только хочу сказать… Восемь месяцев Фуад Салахлы сражался, добивался правды… И добился! Справедливость восторжествовала… на основе принципов… нашей партии… Фуад-муаллим вернулся в институт. Я хорошо помню его первую лекцию после возвращения… Он вошел в аудиторию, поднялся на кафедру… Все ждали, что он заговорит о своей победе, торжестве истины, поражении соперников и тому подобном… Но хотите знать, какая была его первая фраза?.. — Вновь наступила пауза. Октай молчал. Музыканты, решив, что очередной оратор кончил говорить, заиграли было, но кто-то сделал им знак, и они умолкли. Октай продолжал: — Фуад Салахлы вошел в аудиторию, поднялся на кафедру, посмотрел на нас, улыбнулся и сказал: «В прошлый раз мы говорили о модуле. Продолжим нашу лекцию. Итак, модуль…» Вы понимаете? — Октай опять умолк, вглядываясь в лица стоявших внизу, затем обернулся к тем, кто стоял на помосте. — В прошлый раз… то есть восемь месяцев тому назад… Словно ничего не произошло… Словно его не увольняли… Можно подумать, он десять минут тому назад вышел из аудитории на перерыв и вернулся… В этом — весь Фуад Салахлы, вся его сущность… Время для него не делилось на отдельные периоды, отрезки, куски… Время для Фуада Салахлы было единой, неделимой, непрерывной, вечно движущейся этической категорией… Время для него было, как и мораль, как истина… единым… единым… — Октай запнулся, подыскивая слово.

Фуад тихо подсказал:

— …понятием.

Октай повторил:

— …единым понятием. Фуад Салахлы не сделал того, что мог сделать, не построил того, что мог построить…

Фуад подумал: «Октай говорит о покойном, но впечатление такое, что он больше скорбит по поводу своей собственной неудачливости — и в настоящем и в будущем».

Траурный митинг закончился.

Фуад направлялся к своей машине и вдруг почувствовал, как кто-то взял его под руку. Обернулся. Это был Шовкю.

— Дети у нас, — сказал он и тотчас поправился: — У меня… Пришли после школы ко мне. Я наладил им проектор. Первиз — за киномеханика, Джейхун — зритель. Смотрят кино.

«Значит, они не пошли к моим, — подумал Фуад. — Не захотели, сбежали к своему другому дедушке, укрылись у него».

Они молча шли. Молчание нарушил Шовкю:

— Октай хорошо сказал — душевно, проникновенно. Мне понравилось. Правда, выступление его вышло немного аполитичным… Что это значит — «мы хороним честь нашей архитектуры»? Впрочем, ничего, молодой еще, не может держать в узде свои чувства. Говорят, Фуад Салахлы, бедняга, много помогал ему — при защите диплома, на работу устраивал. Кажется, они были в дальнем родстве — по линии жены Фуада… Но очень, очень искренне говорил… Печальная утрата! Ах, какая печальная!