— Если хочешь, давай иногда встречаться, как прежде. У нас с тобой была общая тайна, никто не знал ее, кроме нас, и дальше никто ничего не будет знать.

Он сказал это Асе, желая утешить ее. Хорошенькое утешение! Под рукой у Аси оказался ночник на бронзовой подставке, она схватила его и запустила ему в голову. Его счастье, что он успел пригнуться. Внезапно Ася перестала плакать. Поднялась с тахты, ушла в кухню. Фуад слышал, как она наливает воду в кувшин из ведра, ополаскивает лицо. Затем Ася вернулась в комнату. Он обратил внимание: лицо ее мгновенно сделалось старым, некрасивым. Она спокойно сказала ему:

— Уходи.

— Ася, пойми… — начал было он, но она перебила его, повторила так же спокойно:

— Прошу тебя, уйди.

Фуад встал. Даже не верилось, что они расстаются подобным образом, расстаются навеки — после только что происшедшей сцены, после стольких лет близости. И, выйдя во двор, Фуад еще не верил, что они расстаются навсегда. Со двора вышел на улицу, продолжая не верить, что разлука свершилась, ждал — Ася закричит ему вслед, позовет. Даже был обеспокоен немного: сейчас, когда Ася выскочит из дома, посторонние люди станут свидетелями их безобразной ссоры. Однако никто не окликнул его, никто не бросился вслед за ним. Он вернулся к калитке, посмотрел на окно. В окне никого не было. Он испытывал двойственное чувство. С одной стороны, был рад, что серьезная проблема, стоявшая перед ним последнее время, наконец решена. Была боль, были слезы, скандал, шум, крик, упреки, тем не менее узел был развязан, самое трудное осталось позади. Он ждал худшего, ждал более безобразной сцены, более бурных слез. Все произошло относительно спокойно, прилично. И он радовался этому. С другой же стороны — ему было немного грустно оттого, что Ася смогла так быстро вырвать его из сердца, вырвать, не совершив при этом никакого безумного поступка; пошумела, покричала, поплакала, потом спокойно сказала ему: «Уходи».

А вдруг она?.. От этой мысли он вздрогнул. Вспомнил рассказ Аси про некую женщину: узнав, что она обманута, облила платье керосином и подожгла себя, сгорела. Ведь и Ася может… Не дай бог! Не дай бог! Ему сделалось жутко, когда он подумал об этом. Захотелось вернуться назад. Но он не вернулся. Через час позвонил Асе по телефону-автомату. Услышав ее голос, успокоился, не стал ничего говорить, повесил трубку. Еще раз позвонил ночью. Услышал ее голос — окончательно успокоился, лег, уснул.

Тринадцатого числа тоже позвонил, хотел поздравить с днем рождения, была даже мысль купить Асе какой-нибудь подарок и прийти к ней домой. В этот день он звонил ей неоднократно. Никто не подходил к телефону. И четырнадцатого января телефон молчал. Пятнадцатого Ася вышла на работу. Они столкнулись на лестнице в институте. Ася сделала вид, будто не замечает его. Фуад не остановил ее.

Через несколько дней он получил от Аси письмо. Прочитал его, порвал. «Еще попадет кому-нибудь в руки». В письме Ася писала примерно то же, что высказала ему в тот день, когда они «навсегда расстались». Правда, на бумаге мысли ее были выражены более литературно. Письмо было отпечатано на пишущей машинке «Континенталь», на которой Ася работала дома. Фуад хорошо знал «почерк» этой машинки: буква «к» не ложилась в строчку, оказывалась чуть ниже.

«…Я не сожалею о днях, проведенных с тобой! — писала Ася. — Обидно другое. Обидно, что я до сих пор еще не встречала хороших людей. Несчастный, ты не способен любить! Ты не любишь никого, кроме самого себя. Ради корысти, ради своих личных дел ты можешь попрать самое святое, ты готов переступить даже через труп своего родного отца и матери. Сегодня ты бросил меня, но когда-нибудь ты точно так же бросишь и свою новую невесту. („Новая невеста! Будто бывает еще и старая?“) Да, ты бросишь эту несчастную, как только дела ее отца пойдут вкривь и вкось…»

Не письмо — обвинительный акт. Оно заканчивалось следующим смешным четверостишием:

Чуть ниже Ася написала: «Р. S. Будь счастлив, Фуад! Но вряд ли ты будешь счастлив со своим характером! А.»

Ясно, письмо было криком раненой женской души. Ни одно из обвинений Аси не имело под собой серьезной основы. Тем не менее, Фуад часто вспоминал это письмо. Вспоминал и думал: «Неужели слова Аси оказались пророческими? Или она сглазила меня? Ведь, похоже, я и в самом деле несчастлив. Во всяком случае, до сих пор был несчастлив. И неужели я никогда не буду счастлив? А если так, что же тогда — счастье? Что значит — быть счастливым? Все думают, в том числе и я сам, что у меня есть все для того, чтобы быть счастливым: семья, жена, которую я люблю, два сына, прекрасная квартира, профессия, которую я сам же избрал, должность, деньги, почет, будущее…»

…Касум сделал левый поворот. Вдали показалось здание аэропорта.

Фуад подумал: «А может, счастье — это совсем не то, когда ты чувствуешь сам себя счастливым, а когда другие считают тебя таковым, то есть это всего лишь точка зрения тех, кто говорит о тебе: „Он — счастлив!“? Словом, если другие завидуют тебе, значит, ты счастлив? Но если это так, значит, пророчество Аси не сбылось: завистников у меня — хоть отбавляй…»

В середине мая он и Румийя поженились. Свадьба была грандиозная. Весь город говорил об их свадьбе. В ту же ночь улетели в Москву. Месяц жили в гостинице «Россия». Затем вернулись в Баку, две недели провели на даче Шовкю. В сентябре Фуад перешел на работу в систему Баксовета и быстро пошел вверх по служебной лестнице.

С той поры он ни разу не видел Асю. А вот недавно случайно столкнулся с ней лицом к лицу — в театре. Ася была не одна. Рядом с ней шла молодая миловидная женщина, очевидно ее дочь. Некогда огненно-рыжие волосы Аси теперь были совсем седые.

Фуад навсегда запомнил четверостишие — смешное, малограмотное, с корявыми рифмами. «Что ж, с другой будь счастлив, слезы — мой удел!»

Самолет, на котором летела делегация из ГДР, опаздывал на пятнадцать минут.

Фуад подумал: «Похоже, не успею к выносу тела покойного. Ничего — главное успеть на похороны».

Гражданская панихида, где и ему предстояло сказать слово прощания, должна была состояться на кладбище. В последнее время Фуаду довольно часто приходилось принимать участие в подобных траурных мероприятиях. Шовкю шутливо называл его «Молла-Фуад».

— Чаю выпьете, Фуад-гардаш?

Фуад достал из кармана рубль, протянул Касуму:

— Принеси, пожалуйста.

— Как вам не стыдно, Фуад-гардаш! — Касум деньги не взял, ушел и скоро вернулся с двумя стаканами чая. Поставил их на низенький столик, у которого в кресле сидел Фуад, сказал: — Пойду куплю себе сигареты.