— Ну что, прокуратура? Сам в Москву повезешь или будешь с медиками договариваться?

Игорь Скворцов все еще блуждал где-то внутри себя: так и напрашивался на укольчик. Он повел глазами в сторону однокашника, перевел взгляд на Галкина и, не оборачиваясь, загундосил стоящему за его спиной господину в коже:

— Вас прошу прибыть ко мне завтра, в горпрокуратуру. Для дачи объяснений. К двенадцати часам. Кабинет триста два. Вот вам мой служебный номер… И не вздумайте шутить! Доставим, если понадобится, и сами!

— Непременно буду, гражданин следователь! Кто же в нашей стране шутит с прокуратурой…

— А ты, Галкин, сука! — негромко, в том же ключе, продолжил Игорь. — И адвокат из тебя говенный, и из ментуры тебя поперли правильно… Майор! Но жизнь твоя на этом не заканчивается — аукнется еще, попомнишь меня…

Это замечание кое-кому понравилось, но Володя решил в долгу не оставаться:

— А ты, Игорек, щенок и бездарь! Правильно про тебя твой поднадзорный сказал: «Даром ты хлеб жуешь. Белый!» Или работаешь там… — Галкин кивнул в сторону, где предположительно находилась прокуратура, — или выпускаешь своих дружбанов с кичи из каких-то своих соображений… А что до говенности предоставленных мной адвокатских услуг… Не я — ты был совершенно уверен в невинности своего сбрендившего приятеля. И еще! Не забудь, он был выпущен под залог не за твои скромные сбережения и не я внушил ему, что надо непременно валить за кордон со всем этим добром! А что до моего подзащитного — так он в защите более не нуждается. Теперь ваш брат на него может повесить убийство и Розанова, и Снеткова. И покушение на контрабанду — теперь его фиг вылечишь. А если чудо и произойдет, то очень не скоро!

— И Розанова, и Снеткова?..

— А что, тебя что-то смущает? А на черта твоему приятелю было таскать этот пистоль? Для того чтобы сесть надолго, то есть «форева»? Я и твоему хромому прокурору, и тебе, придурок, говорю: мой клиент, если не брать во внимание его нынешнее состояние, не дурак по определению! Не в пример вам. И ситуацию тогда, в Архангельском, он просчитал на все сто. Может, окажись я на его месте, то поступил бы несколько иначе. Но направление мысли было бы то же.

— Значит, ты настаиваешь на непричастности Михаила к тем двум убийствам?

— К убийствам! Подумай сам: если бы не камни, оставшиеся здесь, в России, едва ли у тебя появилась бы пара верных подозреваемых. А вот разговори ты своего дружка тогда, в Бутырках, — возможно, и не было бы никакого сдвига по фазе. Не было бы и этого козла Фомичева, и всего остального идиотизма… Но я не служу в вашем управлении, и это не мои проблемы. И я не прикрываюсь служебным удостоверением… — Володя отвернулся от Скворцова, хлопнул по плечу спокойного, как весь военный флот, журналиста и вывернул из заднего кармана брюк переговорное устройство. — Алло! На связи…

— Смольный. Вам кого?

— Давай, Юра, подгоняй к нам свою тачанку…

— Шесть секунд.

Галкин поискал Грибмана — тот со старшим группы обосновался у стойки бара, собираясь выпить на брудершафт. Скоренько скорешился… Если Серегу не оторвать от этого занятия вовремя, то его Нинон припрется в контору и замочит всех присутствующих в исключительно воспитательных целях.

— Грибман! Ты едешь?

— Ой?! Вова?! Давай дернем! На дорожку?

— Еще надергаемся — восемь часов пути…

Говорят, где-то в Челябинской области есть город Троицк. Именно через него протекает река Уй. Местное население давно исправило исторически несправедливую грамматическую ошибку — чьей-то прилежной рукой в табличку на мосту через эту реку вписана недостающая буква. А здесь, под Петербургом, подобных гадких названий и не сыщешь: Челябинск, Уй, Магнитогорск… Есть село Любань, городок Тосно, а меж ними предостаточно деревенек и селений, прижавшихся к московскому тракту вперемежку с тополями, редкими березами и фанерными часовенками. Путешествие из Петербурга в Москву приятно и необременительно. Особенно в воскресный день, зимой, когда на дороге не болтается от канавы до канавы шалый частник, когда в автомобиле тепло и есть кого посадить за руль. Пусть дорога пассажиру кажется длинной, но близкие опушки невзрачных лесов, удобренных снегом, промерзшие стекла слепеньких домиков, таращащиеся из облетевшего палисада, — вся эта картина располагает к лирическим размышлениям…

Джип проскочил пост ГАИ, указатель на Новгород, и машина ушла влево, по объездной. Галкин сидел на заднем сиденье. Впереди Юра и Грибман. Юра крутил бублик. Серега пил. Тянул из бутылочного горла пиво. А Володя тем временем подсчитывал в уме, сколько надо бы отстегнуть с гонорара агентству. Сколько — чтобы не обидеть алкоголика Грибмана и чтобы он не отказался от денег… Галкин разорвал упаковку, разложил деньги по долям, пачка к пачке, и попробовал почувствовать себя состоятельным человеком. Ни черта не вышло.

«С одной стороны, — принялся рассуждать он, — деньги — «это есть хорошо»! Но с другой стороны? Чем еще заняться, если нет необходимости работать?» При всей своей лени ничего иного, кроме как вычислять злодеев, он не умел. Положить деньги в банк? А вдруг и там найдутся шустрые мальчики, привыкшие считать все деньги в стране за свои собственные? Или купить дом… А если пожар случится или очередная пролетарская революция? У нас ведь это бывает через раз: то пожар, то верхи не могут… Как быть?