Обернулся. Удивленным был его взгляд. Казалось, что черные непрозрачные глаза направлены по обе стороны лица Вирайи, не сходясь в одну точку.

— Можно разорвать платок на полосы, — не слишком внятно сказал носатый. — Ничего более подходящего у меня нет.

Он говорил очень тихо, странно растягивая гласные и спотыкаясь в середине слова. Усилие, нужное для речи, как будто доставляло ему боль. Медленным, сонным движением он достал из кармана кожуха мятый белый платок:

— На, рви!

С полной сумятицей в голове, архитектор принялся отдирать полоску. Кто же перед ним — иерофант? Или просто обезумевший беглый раб? К любопытству Вирайи все еще примешивалось глухое чувство оскорбления: да, глубоко и быстро вросла в душу сверхчеловеческая спесь черного адепта!

Связав цветы жгутом из неуклюже оторванного полотна, Священный сказал:

— Спасибо, брат, — выручил!

Тут Вирайя вдруг обнаружил, что почему-то робеет перед этим носатым, жидковолосым типом, похожим на внезапно состарившегося подростка. Он спросил почти сурово, чтобы отдернуть самого себя:

— А теперь скажи мне кто ты? Каково твое посвящение?

Сидящий откинул голову на камень, выпустил дым через ноздри:

— Хотел бы я сам узнать — кто я! — У него задергалась щека, растягивая рот в кривую ухмылку. — Должно же быть у меня определение? Или само понятие определенности — тоже призрак, как понятие начала и конца?

Это похоже на орденские философствования. Пожалуй, в горах действительно укрылся испытуемый. Он не в силах вернуться в реальный мир, разорвать пелену самовнушенного транса… Имеет ли кто-нибудь, даже Священный, право помешать ему?

…Священный имеет право на все. Вирайя выбрал глыбу поудобнее, присел и опять спросил:

— Значит, ты не знаешь, кто ты?

— Я ни в чем не уверен полностью…

— Хорошо, пусть так. Кто твои родители?

— А какое это имеет значение? Они были такие же, как вы все. Только убеждали меня, что я произошел от них.

— А ты не верил?

— Когда-то верил. Очевидно, моя субстанция выходила из подсознательного состояния…

Вирайя спрашивал, не в силах противиться сладкому, захватывающему чувству опасной игры. Трубка собеседника захлюпала, догорев. Он выколотил ее и достал шелковый клетчатый кисет. Пожалуй, из всего окружающего незнакомец уделял сосредоточенное внимание только трубке, а со Священным говорил небрежно, между прочим, как бы занятый другими мыслями.

— Странно. — Его пальцы привычно набивали обгорелую чашечку, бурый большой палец с грубым плоским ногтем прижимал, утрамбовывая волокна. — Странно, что от моего сознания могут отделяться этакие островки… независимые, что ли! Вот я, например, не знаю заранее, что ты скажешь или спросишь. И не мог предположить, что увижу тебя сейчас. Почему так?

— Ты предполагаешь, что я тоже — островок, призрак твоего сознания? — спросил Вирайя, внезапно ощутив гадливость.

— А чем же ты еще можешь быть? — Он достал драгоценную, сплошь усыпанную бриллиантами зажигалку и стал раскуривать трубку; кожа втягиваемых щек рельефно обрисовывала зубы. Разогнав рукой первые клубы дыма, пожал плечами:

— Возможно, я раздваиваюсь для того, чтобы получше постигнуть самого себя. Через диалоги, вопросы-ответы…

— А тебе никогда не приходило в голову, что ты не один? Что мир существует помимо твоего сознания и любой человек не менее реален, чем ты? Что каждый из «призраков» тоже ощущает собственное «я»?

Он помолчал, терпеливо опустив длинные редкие ресницы.

— Приходило, конечно. Всякое бывало. Но ведь вы сами всегда уверяли меня, что все зависит от моей воли.

— Кто это — мы? Нас же нет! Мы — призраки.

Ответом был снисходительный кивок.

— Да, мой опыт это подтверждает, что истинно лишь мое «я». Иначе было бы столько же мнений и желаний, сколько людей я вижу вокруг себя.

— А разве это не так?!

— Нет, не так. Мне всегда объясняли, что даже то, что делается как бы помимо моей человеческой воли, есть воля, исходящая от меня — всемирного, всеобъемлющего…

Что можно было ответить на это? Пытаясь подавить отвращение, Вирайя внушал себе, что перед ним — больной, несчастный человек. Кем бы он ни был, как бы ни оказался на Горе Единого — надо показать его орденским врачам.

…Орденским? А если это все-таки раб? Или хуже того — подопытный Триты, тоже какая-нибудь живая машина, сбежавшая с поврежденным мозгом? Вызвать что ли, Вестников? Нет, — надо попробовать разобраться самому, еще попробовать…

— Пра-аво же, — тихонько засмеявшись и опустив дрожащие сморщенные веки, тихонько пропел незнакомец. — Иногда мне обидно, что я не могу заставить гору взлететь; или, скажем, почему в ответ на твою просьбу перевязать букет я не смог создать красивую ленточку? Но, в конце концов, это значит, что мое всеобъемлющее «я» состоит не только из рассудка. Рассудок предназначен лишь наблюдать за жизнью Вселенной — то есть, моей души, со всеми ее «островками». Итак, я — одновременно и зритель, и сцена, и труппа актеров! — Он совсем зажмурился, блаженствуя. — Зрителю неинтересно смотреть спектакль, когда он знает весь сюжет наперед и сам всем управляет. А мне вот — интересно! А порой и жутко. Сейчас вы все пугаете меня. Этой звездой, мировой катастрофой. Уговорили прилететь сюда… — Веки затрепетали и взметнулись, в черноте глаз звездными точками стоял страх. Носатый явно искал поддержки у Вирайи. — Ведь, если кто-нибудь меня убеждает — значит, мое всемирное «я» обращается к рассудку? Сцена — к зрителю? Значит, действительно есть какая-то опасность? И существует внешняя сила, которая может быть, когда-то создала меня, а теперь… теперь…