«Всю жизнь будет таскать тряпку на ране», — беззлобно подумал врач, почему-то испытывая ощущение веселья и глубокого удовлетворения.

Утренний ветер налетел с вершин, он принес собой холод огромного пустого пространства и свежесть снега, на который миллионы лет не ступала ничья нога. Ветер с вершин леденит тело, но возвышает душу: приходит великое умиротворение, созерцательный покой, словно ты уже причастен к вечности. Когда дует ветер с вершин, слабеет душевная боль, жизнь лишается нервозности, — и даже если Аштор куксится в постели, вспоминая Висячие сады, достаточно вытащить ее через порог, чтобы первый порыв ветра сделал женщину серьезной и проникновенно-нежной.

Впрочем, Аштор при этом не перестает сознавать, как она безупречно хороша: в пушистых северных мехах до пят с пышным цветком бронзовых волос на высоком стебле шеи, среди суровых глыб. Плотнее закутавшись, она останавливается на гребне гигантского склона. Вниз уходит щетина серых, жестких, раздетых ветрами кустов. За кустами — озеро, не озеро? В котловине, почти правильно круглой, разлиты серовато-синие облака. Тени гор лежат на них. Дальний край котловины, почти черные провалы между скалами. А за ними, дальше и выше всего, что можно себе представить, в глубокой разреженной вышине, громоздятся чудовищные белые пики. Они кажутся чуждыми всякой жизни; они живы сами — жизнью потусторонней, чуждой животному и растению, словно за гранью смерти начинается вечная ледяная молодость.

Солнце вскарабкается выше — холодный, ослепительный космический круг. Таким его никогда не видят жители низин. Ледники зарозовеют, провалы за облачным озером станут сиреневыми, и обнаженный камень ближних гор, потеряв мистическую синеву, обретет шершавую сизо-коричневую шкуру. Тогда, может быть, медленно закипят в котловине облака, двинутся по кругу, и в разводьях между плывущими массами откроется глубина.

Оттуда, снизу, от цветущих речных долин, поднимется дневной ветер. Он чувствительно-теплый, пахнет пряностями и быстро теряет силу в суровом мире высот. Он заставляет Аштор кокетничать, зябко ежиться и говорить, что судьбе подруги лучшего архитектора Империи она бы предпочла виллу и садик у моря.

Утро совершенно, а дневной ветер иногда воскрешает цепкие, тошнотворные воспоминания.

…Ох, этот едкий, приторный, рвотный запах бетонных подземелий Черного Острова! Запах, словно чья-то пятерня, лезущая в горло; иногда приходиться незаметно щипать свое запястье или прикусить язык, чтобы выдержать. Почему он, как мальчишка, отказался от предложения Триты пройти какую-то «блокировку»? Совестно было обнаружить слабость — а как же, ты ведь Священный, всесильный член Круга, будущий иерофант! Мальчишка…

«Хозяйство» Триты — это не только очаровательные, зеленые, шелестящие поля, где каждый колосок обернут бумажной одеждой, где в ритме странной музыки, подобной дождю и крикам птиц, мерцают ночами гроздья низко висящих лиан… Не только ряды великолепных плодовых деревьев, со звонким гудением пчел и радугами оросительных фонтанов. Там рабы усердно подвязывают отягощенные ветки, зачем-то бинтуют и надрезают гладкую кору, и румяный Трита, проходя в благоуханной тени, громко хрустит упругим яблоком.

Над главной «кухней» — земля, бетон и сталь. Секреты передаются от учителей к ученикам, скрепляются магическими клятвами.

Здесь лепят мясо, сращивают кости, ткут нервную ткань. Отсюда вышли в свое время сверхбыстроногие кошко-собаки — гепарды, предназначенные для охоты, спортивных состязаний и ловли рабов. Еще раньше, когда у Архипелага Блаженных были могучие враги, из подвалов Острова был выпущен гибридный грызун-диверсант с бешеным аппетитом и фантастической плодовитостью, позднее названный домовой крысой. Этот серый голохвостый зверек лучше огня истреблял запасы хлеба, и расправиться с его миллиардными стаями было практически невозможно.

Вирайя видел, как дрожали и бились в теплых бульонах, за прозрачными стенками человеческие и звериные зародыши. В тысячекратном увеличении смотрел, как растягивается, приобретая тонкую «талию» яйцеклетка; как лопается мутная капля ядра. Скользкая плоть клетки раздавалась, впуская тончайший хоботок шприца. Игла твердого алого цвета рылась в ядре, кромсая цепочки молекул.

Словно после мучительного горячечного сна, Вирайя вспоминал только яркие, бессвязные обрывки впечатлений, а в промежутках — слепую борьбу с тошнотой…

Бронированная дверь уходит в паз; выкатывают тележку, а на ней, запрокинувшись, — голая девочка-подросток, от пупка до колен залитая кровью. Трита, похохатывая, в соленых выражениях рассказывает историю одной Священной, вот уже шестьдесят лет поддерживающей свою страстность за счет таких девочек.

Новая напасть: по коридору тянет горелым мясом. Откуда бы? Все двери одинаковы: матовая зеленоватая сталь, овальные приваренные номерки — черное на белом. С номера 1637 бороздами сцарапана краска. Неужели чьи-то ногти?