Когда Аврора вошла на кухню, Лукас как раз положил трубку настенного телефонного аппарата и повернулся к сидевшим за столом.

– Что все это значит? – он пересказал разговор с профессором, охарактеризовав его «полным болваном, которого мне следовало пришить давным-давно».

Никто не знал, как воспринимать историю о странной владелице химчистки, но Аврора Делвейн вдруг спросила:

– У нас сегодня японский день или как?

– Это ты о чем? – нахмурившись, полюбопытствовал Лукас.

Фиона встала из-за стола, хищно ощерилась.

– Да, к чему ты это сказала?

Аврора рассказал им о гее, с которым познакомилась на Новый год, а этим утром увидела на парковой скамье по другую сторону улицы.

– Но он – старый толстый козел. Читает эту книгу Капоте, которую читают все, вечный бестселлер. Вы знаете, написана для идиотов.

Заинтригованный, Лукас принес из спальни бинокль, и они все подошли к окошку гостиной. Лукас минуту всматривался в скамеечника, потом передал бинокль Фионе, которая поднесла его к глазам.

– Иошиока, – прошипела она, опустив бинокль.

– Ты про портного? – переспросила Аврора. – Милого маленького парня, жившего напротив меня, который всегда ходил в хорошо сшитом костюме?

– Он – пронырливый, любопытный сукин сын, – ответила Фиона Кэссиди. – Нозава в Иллинойсе, этот парень в парке, на скамье именно перед нашим домом. Иошиока, шныряющий по шестому этажу, он и его дверные цепочки. У нас японский день, это точно.

В дальнейшем разговоре они жарко поспорили, избыточная у Фионы паранойя или нормальная. Они все исходили из того, что определенный уровень паранойи совершенно необходим для их выживания и успеха. Но пусть сама по себе паранойя – это плюс, ее избыток – уже минус. Если бы один из них, к примеру, начал подозревать в ком-то билдербергера, остальным четверым не оставалось бы ничего другого, как привести его в чувство. Но в данном случае, они пришли к выводу, что Фиона не слетела с катушек, и наверняка существует какая-то связь между Иошиокой, Нозавой и этим здоровяком, сидящим в тени черноплодной рябины.

Тилтон сказал, что не следовало им использовать квартиру 6-В для изготовления бомб, и Фиона могла бы сделать все это прямо здесь. Его слова вызвали негодование Лукаса, который напомнил Тилтону, что дом, который стоит два миллиона, не место для изготовления бомб и горючих веществ. Если бы такая бомба взорвалась в руках Фионы и разнесла ее в клочья, это была бы трагедия, но ничего больше. Взрыв в этом доме стал бы еще и потерей капитала. Кроме того, такой взрыв вызвал бы интерес ФБР к «Семейному фонду Дрэкменов» и к самому Лукасу. Даже тупые медведи знают, что нельзя гадить в собственной берлоге.

В итоге им пришлось выбирать из двух вариантов. Первый – отменить запланированную на это утро операцию, в надежде провести ее позже, а вместо этого выкрасть Иошиоку и пыткой вытащить из него правду. Второй – действовать, как планировалось, вместо того чтобы бросаться врассыпную, уподобляясь жалким трусам, а потом разбираться с Иошиокой.

Даже если этот парень в парке следит за ними, они могли уйти из дома через черный ход, отшагать пару кварталов по проулку, прежде чем выйти на главную улицу, остановить такси и добраться до арендованного металлического ангара в промышленной зоне, когда-то бывшего авторемонтной мастерской, а теперь ставшего их оперативной базой.

– Послушайте, появление всех этих японцев – история странная, – подвел итог Лукас, – но кто они такие? Портной, хозяйка химчистки, какой-то чувак на скамье, занятия которого мы не знаем. В любом случае мы имеем дело не с Элиотом Нессом [53] . Я считаю, что мы должны реализовать наши планы, чтобы этот день запомнили все, а потом мы выжмем всю информацию из Иошиоки.

Лукас практически всегда добивался желаемого и не только потому, что знал, как манипулировать людьми и мотивировать их. Просто от одного его вида по коже бежали мурашки: чувствовалось, что он на грани безумия и может перейти эту грань в любой момент. Все четверо соратников с ним согласились: операция не отменяется.

Пару часов спустя, в десять утра того же понедельника, Амалия, Малколм и я вышли из городского автобуса на углу Национальной авеню и Пятьдесят второй улицы, как было и в прошлую среду. Напротив находилась «Пинакотека Каломиракиса», где в воскресенье закончила работу выставка «Европа в эпоху монархии». Тридцатиэтажный финансовый центр с Первым национальным банком на нижнем этаже высился позади, а на два квартала в каждом направлении тянулись захватывающие взгляд богатой отделкой исторические здания.

По дороге из нашего района я узнал, что Амалия знает об архитектуре ничуть не меньше, чем о живописи, и может многое рассказать и о зданиях, и о людях, которые их проектировали. Но при этом она не показывала себя всезнайкой, не давала понять, что рядом с ней я – полный неуч. Знания расходились от нее, как прохладный воздух – от электрического вентилятора. Чем дольше ты слушал, тем больше тебе хотелось услышать, потому что от ее знаний и слов, которые она использовала, чтобы донести их до тебя, окружающий мир становился чище и ярче.