Мистер Тамазаки поверил ректору. Лукас Дрэкмен мог потешить свое чувство юмора, прикрывшись именем ректора, чтобы совершить убийство. И не вызывало сомнений, что его шутка понравилась тем, кто знал о совершенном преступлении.

Использование имени ректора, подкрепленное фальшивым удостоверением личности, не доказывало вину Лукаса Дрэкмена. Суд не стал бы рассматривать сие вещественным доказательством, потому что никто не смог бы подтвердить, что именно Лукас Дрэкман брал билет на это имя. Разумеется, если бы поступила информация о том, кто конкретно арендовал почтовый ящик, на который круизная компания высылала билет, шансы на обвинительный приговор Дрэкмену могли возрасти.

После того как мистер Иошиока получил эту информацию, они с мистером Тамазаки пришли к выводу, что, благодаря этой находке и при определенной удаче, молодой мистер Дрэкмен может понести заслуженное наказание, а с ним близнецы Кэссиди, Эрон Колшак и все, кто вел с ними дела, скажем, мой отец. Если бы это произошло, они перестали бы представлять собой угрозу мне, моей маме и мистеру Иошиоке.

По прошествии стольких лет, пожалуй, можно утверждать, что открытие мистера Тамазаки случилось именно в тот момент, когда зародилась буря, которая вскорости, набрав силу, изменила наши жизни, причем не в лучшую сторону.

Следующим утром мама и дедушка Тедди уехали вместе. В «Вулвортсе» маме предложили работать пять дней вместо трех, и хотя она злилась из-за того, что не может найти клуб для выступлений, дополнительные деньги ей помешать не могли. Дедушка по-прежнему пять дней по вечерам играл в отеле, но теперь взял еще два лишних дня в универмаге, поэтому до самой школы все будние дни мне предстояло проводить в доме дедушки в одиночестве.

Во вторник утром я сидел на ступеньках крыльца в надежде, что Малколм увидит меня и воспримет мое появление на крыльце как приглашение прийти и вновь поиграть в гостиной. Я не удосужился выяснить, в каком из домов на противоположной стороне улицы он живет. Если бы он пришел, я бы не смог рассказать ему все, что утаивал от мамы. Собственно, я бы не решился рассказать даже малую часть. Но ни «Звездный зверь», ни любая другая книга не могли свести мою тревогу к простой озабоченности. Игра на рояле в одиночестве – тоже. А вот в компании Малколма, который не только хорошо играл, но и красиво говорил, я бы хоть немного отвлекся и перестал рисовать в своем воображении картины смерти.

Когда слева от меня на тротуаре появилась женщина, приближаясь ко мне сквозь сложную структуру солнечных лучей и теней, я не обратил на нее никакого внимания, занятый тем, что представлял себе грядущие ужасные события. В какой-то момент отметил для себя, что одета она примерно так же, как бабушка Анита одевалась, когда шла на работу в офис монсеньора: удобные черные туфли на низком каблуке, темно-серый костюм с юбкой до середины голени и пиджак до бедра, белая блузка. Когда она повернула на дорожку, я увидел черную соломенную шляпку с мягкой тульей, прямыми полями и тремя синими перышками. И сразу понял, кто эта женщина.

– Мисс Перл, – я начал подниматься.

– Сиди, Утенок. Я не жду, что ты потанцуешь со мной. Просто посижу рядом с тобой на ступеньке.

Я не видел ее с июня прошлого года. Последняя наша встреча состоялась через день после того, как мама выставила вещи отца на лестницу и выгнала из квартиры. Мисс Перл была в толпе, собравшейся в зале Абигейл Луизы Томас, чтобы послушать, как мама поет, а я играю. Я не мог считать тех двух раз, когда она находилась в темноте после тех пророческих снов, потому что один раз она была только голосом, а другой – голосом и силуэтом.

Окутанная легким розовым ароматом духов, она села и поставила между нами большую черную сумку. По-прежнему высокая, красивая, но не такая великолепная, как была в розовом костюме.

– Как жизнь, Утенок?

– Не так, чтобы хорошо.

– Да, я вижу, ты такой же мрачный, как в тот день на крыльце твоего многоквартирного дома. Тогда ты выглядел королем мрачности, словно сидел на гвоздях и жевал кнопки. Помнишь, о чем ты печалился?

– Наверное, потому… что Тилтон не собирался разрешать мне учиться играть на пианино.

– И как для тебя все обернулось?

– Полагаю, неплохо.

– Ты полагаешь? Или просто неплохо? Ты уже зрелый пианист, хотя до взрослости тебе далеко.

– Спасибо вам за пианино, мисс Перл.

– Видишь? Если ты будешь хмуриться и дуться на мир, мир будет хмуриться и дуться на тебя. Получается такой злобный круг. Никому он не нужен. Сегодня самый солнечный из солнечных дней или нет?

– Что?

– У тебя есть глаза, малыш. Оглянись вокруг, оглянись.

– Конечно, день солнечный.

– Тогда и тебе лучше быть солнечным, и в этом случае все окажется гораздо лучше.

– Сейчас проблема серьезнее, чем тогда. Гораздо серьезнее. И солнечные мысли могут не помочь.

Она изогнула бровь.

– Ты про твоего отца, миссис Делвейн и мистера Смоллера, орущих во всю глотку на полицию, Фиону Кэссиди, заглянувшую в «Вулвортс», плюс Лукаса Дрэкмена, что-то замышляющего с твоим отцом и другими?

Я встретился с ней взглядом и, как прежде, не увидел ничего пугающего в ее глазах. Обычно люди относятся друг к другу по-доброму, доброту не нужно отыскивать в глазах. Но ее теплые карие глаза просто лучились неисчерпаемой добротой. Они сверкали, но не благодаря яркому утреннему солнцу, а изнутри. Дыхание перехватило – не знаю, почему, – и меня наполнило ощущение чуда и загадочности. Я даже испугался, а не потеряю ли я сознание.