Впрочем, один из салаг — Немец, водитель «Урала», — опасений вроде не внушал. Поначалу Серёге показалось, что этот парень потерял контроль над собой, заистерил, перестал соображать, короче, обоссался. Но потом Серёга убедился: да, Немец крепко напуган, однако всё делает правильно и быстро; он вменяемый и управляемый, он слышит командира. (Кстати, он вытащил из кабины грузовика своего раненого напарника — это плюс…)

А вот Дедусенко скиксовал. Он втиснулся в свой угол и плакал. Автомат валялся рядом на камнях, как что-то лишнее и бесполезное. Серёга подумал, что не напрасно сами «черпаки» презирали Дедусенко и называли Дуськой.

Ваня Дедусенко, нежный домашний мальчик, страшился всего. Афганцы вызывали у него омерзение, как пауки. Война была Ване противоестественна, и в столкновении с противником он вёл себя как крыса, внезапно угодившая на свет: метался, готовый юркнуть в любую дырку. Драться Дуська не умел и боялся «дедов». Командиров Дуська тоже боялся, потому что они заставляли бежать туда, где ужас и страдания. И сейчас Ваня сторонился Лихолетова: от прапорщика исходила угроза. Такие, как Лихолетов, всегда гонят на гибель — в марш-броски или на боевые выходы. Дуська даже дрожал от напряжения — настолько он не хотел видеть прапора, не хотел слышать его приказы.

Но Серёга не обращал внимания на ненависть Дедусенко, Дуська — ноль; Серёга следил за третьим бойцом — за Шамсом. Страх не размазывал Шамса, как Ваню; от страха Шамс начинал быстро думать и быстро действовать, но не примерялся к действиям других бойцов и мог всех подставить под удар. Он выгадывал позиции, удобные только ему. Он вырывался из опасности, не заботясь, что кому-то придётся за него расплачиваться. Рамиль Шамсутдинов научился воевать, но в одиночку. И командиров он считал дебилами.

— Кажись, вертушки на подходе, — сказал Серёга, разглядывая долину.

— С чего ты решил? — тотчас вскинулся Шамс.

— «Бородатые» забегали. В норы прячутся, — Серёга поправил чёрные очки. — Наверное, по радио услышали, что много шайтан-арба летит.

Шамс и Немец сощурились на ослепительное небо.

Сквозь шум реки пробилось дальнее клокотание, быстро усилилось, и вдруг из-за скальной стены вынеслись два камуфлированных вертолёта. Это были «крокодилы» — боевые Ми-24. В Афгане вертолёты ходили парами. Поджарые и длинные, они накренились в повороте, и в двойных пузырях кабин блеснуло солнце. Растопыренные короткие крылья словно отогнулись вниз под весом прицепленных блоков с вооружением. Винты рубили воздух широко и мощно. На бортах «крокодилов» Серёга заметил красные звёзды, номера и нарисованных драконов с огромными ракетами в когтистых лапах.

Серёга не сомневался, что пилоты сверху уже внимательно рассмотрели обстановку на мосту. Наверное, они поняли, что трупы экипажа из танка не выколупать: при детонации боезапаса танкисты пригорели к стенкам, будто шкварки к сковородке. Значит, вертолёты не сядут на берегу возле развала. Значит, бойцам Лихолетова не улететь. Их просто не заметили — и не заберут.

Вертолёты уходили к кишлаку. Они держались высоко, чтобы в ущелье не угодить в котёл воздушных потоков от своих винтов. По-собачьи опустив стеклянные рыльца, они задрали хвосты и словно бы откуда-то из подмышек ударили по селению ракетами: пышными дымными перьями обозначились трассы выстрелов. Кишлак дрогнул и вспух густой тучей пыли, в которой мелькали тусклые полотна огня. Подсвеченные взрывами, в тёмной мути призрачно оседали, разваливаясь, стены чардивала, будто глиняная крепость врастала в землю. «Крокодилы» ещё и ещё вонзали в тучу стрелы ракет, и весь кишлак превратился в гору из дыма, подобную огромной лепёхе дрожжевого теста.

Один вертолёт остался в воздухе для прикрытия, а другой высунул колёса и сел прямо на дорогу. Двигатель он не выключил; вихри от винтов прибивали дым и отгоняли тучу, оголяя ближние развалины и обе погибшие БМП. На левом борту вверх и вниз раскрылась двустворчатая дверь грузовой кабины, и на дорогу выпрыгнули десантники в касках, вроде человек пять.

— Почему «духи» не стреляют по вертолётам? — вдруг спросил Немец.

— Из «Василька» не попасть, — задумчиво сказал Лихолетов. — Для РПГ, наверное, заряды кончились, палили же как обосранные… Из стрелкового — слону дробина. Короче, «звери» боятся себя обозначить. Если засветятся, летуны их ракетами поджарят прямо в пещерах, как в горшках.

— А как думаешь, когда за нами полетят? — нетерпеливо спросил Шамс.

Дуська поднялся на ноги и тоже выглянул из расщелины.

— Никогда, — помолчав, сухо ответил Лихолетов.

— Не понял, — с угрозой сказал Шамс, будто Серёга был виноват.

— Чего не понял-то? Вертушки нас не увидели.

— Бля, надо как-то сигнал подать! — раздражённо засуетился Шамс.

— Ну, подай, — мрачно хмыкнул Серёга. — Пёрни погромче. Рации у нас нет, ракетницы нет, а дымы вы не берёте, долдоны, «черпаки» херовы…

Сигнал «Я здесь!» подавали шашкой с оранжевым дымом. Но Серёга сжёг обе свои дымовухи, прикрывая бросок бойцов мимо моста к осыпи. А бойцы, неопытный «молодняк», не брали в рейд сигнальные гранаты, чтобы облегчить тяжеленный боекомплект и снарягу. Стрелять же, чтобы привлечь внимание вертолётчиков, бесполезно — не услышат за клёкотом винта.

— И что нам делать? — спросил Немец.

— Ничего. Сидим на жопе ровно и ждём, когда «броня» сюда приедет.

— Да когда она приедет-то!.. — рыдающе закричал Дуська.