В кабине рядом с Неволиным находился второй водитель — Саня Кощеев по прозвищу Кощей. Точнее, конечно, первым водителем назначили как раз Кощеева, а Неволин был его сменщиком, вторым номером. Кощеев служил в Афгане уже больше года и теперь наслаждался положением «деда», а Герман служил в Афгане четвёртый месяц и считался ещё «чижарой», «черпаком».

— Кощей, — окликнул Неволин напарника. — Я засну.

— Если морду защемишь, я тебе душу пробью, без базара, — беззлобно и вяло пообещал Кощей, заваливаясь дремать в угол кабины.

— Я сегодня только два часа спал. Меня просто клинит.

— Служи родине, воин. Станешь «дедушкой» — отоспишься.

Кощей сам собирался «надавить на массу» и не хотел уступать это удовольствие «молодому». Раннее утро, когда уже не холодно и ещё не жарко, — лучшее время для сна. А «черпила» пусть рулит. Поблизости от дивизионного городка дороги ещё не так опасны.

Колонна «полезла за хребты» — так говорили в городке, имея в виду рейд в ущелья. Городок, большая советская военная база, стоял в предгорьях, в пойме речки Шуррам возле афганского селения Шуррам. Этой весной, весной 1985 года, Сороковая армия и спецназ опять принялись выколупывать душманов из убежищ. «Деды», которые всё знали, и командиры из числа тех, кто не считал бойцов «туловищами», рассказывали, что все «бабаи»-осведомители шепчут про идущие из Пакистана длинные караваны с пулемётами и героином и про то, что жестокий Ахмад Шах Масуд снова готовит мятеж в Панджшере, в долине Пяти Львов.

Командование усиливало гарнизоны застав на стратегически важных перекрёстках и перевалах. На такую заставу в районе седловины Ат-Гирхон и направлялась колонна, в которой ехал Неволин. От армейского понтонного моста через Шуррам убитая грунтовая дорога поворачивала к горам. Герман помнил инструктаж на разводе перед выездом: после моста двадцать километров вверх по предгорьям — и мирный кишлак Ачинд, потом шестнадцать километров вверх по ущелью речки Хиндар — и разгромленный кишлак Хиндж, потом двадцать три километра — и застава. Учитывая малую скорость при движении с сапёрами, колонна должна была прийти на седловину Ат-Гирхон к концу светового дня.

В кабине «Урала», который ехал за второй БМП, «дедушка» Кощей начал всхрапывать. Неволин время от времени встряхивал головой и тёр лицо ладонью. На сиденье между Кощеем и Германом лежали два «броника» и обе разгрузки, утыканные автоматными рожками, — в этих «лифчиках» неудобно было рулить, неудобно было дремать. Сверху валялись подсумки и фляжки. На грязном полу кабины стояли вещмешки и автоматы с матерчатыми ремнями. Не отпуская руля, Неволин потянулся направо и пихнул Кощеева кулаком в бок.

— Кощ-щей, проснись! — позвал он.

— Я ща кому-то по зубальнику пну, — рассерженно ответил Кощей, завозился, выпрямляясь, достал фляжку и присосался к горлышку.

— Кощей, правду говорю, голова совсем не держится.

— А я-то при чём?

— Порули ты. Я подремлю немного и сменю тебя.

— Ну ага! — возмутился Кощей. — Может, лимонаду с ирисками хочешь?

— Чего ты как ишак? — Герман продолжал уламывать Кощея. — Ты спал, а я работал за тебя — масло менял, заправлялся, под погрузкой стоял.

— Тебе положено.

— Ну и что? Тебе легче будет, если я засну, съеду на обочину, и мы на фугасе подпрыгнем? Я же не специально.

Кощей моргал, соображая. Он был из какого-то воронежского колхоза, трусоватый, по-крестьянски хозяйственный, обстоятельный, и сейчас явно взвешивал, что лучше: «дедушка» выручит «молодого», хотя это ему не по чину, а западло, или же оба вместе взорвутся на мине, зато по правилам?

— Ладно, блин! — обиженно сказал Кощей. — Как будем сапёров высаживать, поменяемся. До кишлака пущу тебя отбиться. Гад ты, Немец.

Постепенно светлело. Где-то вдали за сказочными Гималаями вставало древнее солнце Азии, и небосвод на востоке широко озарялся ангельской, нежной и невозможной лазурью. Вокруг дороги, по которой шла колонна, в лощинах между землисто-бурых холмов, точно разрыхлённых бороной, ещё плавали дымчатые сумерки, но за холмами мощно вздымался матово-стальной ярус хребта. А над ним в чистом воздухе миражом висели какие-то розовые складки и морщины — так фантастично восход высвечивал сколы и гребни Гиндукуша. Его непроницаемый, твёрдо огранённый массив вытаивал из прозрачного неба, как нечто стеклянное и острое из чего-то ледяного и гладкого. Пронзительная красота Гиндукуша вызывала вспышку счастья.

Колонна притормозила. Справа от дороги, завалившись боком в канаву, громоздился обгорелый танк, красный от ржавчины. Орудие его смотрело в сторону, крышки обоих люков на покатой башне были подняты: казалось, что танк настороженно встопорщил уши и застыл в незавершённом движении. Для советских караванов этот танк служил ориентиром — границей зоны контроля. Из десантного отсека головной БМП, зевая, выбрались солдаты боевого охранения и сапёры с собакой; они обошли бронемашину и пошагали по колеям дороги перед автоколонной. Колонна, почти вхолостую срабатывая горючее, медленно поползла вслед за людьми. Теперь до самой седловины Ат-Гирхон она будет двигаться со скоростью сапёров.