Да, туман над Трухлецом всегда был прекрасен. Жадный, вездесущий, навевающий отчаянье и трепет, он был нескончаемо прекрасен, для тех, кто имел честь скончаться под его покровом.

Бурая, практически чёрная влажная кочка неожиданно вздрогнула и приподнялась над шлейфом вальяжно сползающего тумана. Успевшая превратиться в густую слизь жижа медленно сползла по позолоченному солнцем боку и звучно чвякнулась в образовавшуюся лужу. Нежданный звук прорвал сакральную тишину рассвета, безнадёжно загубив таинство рождения нового дня. Кочка сделала новую попытку приподняться, но неуклюже подалась вперёд и с неким подобием облегчения обвалилась на ближайший камень. Тишина осторожно и робко попыталась вернуть себе привычное пространство и мягко потянулась к неспокойному островку тумана. Вдруг кочка снова встрепенулась, и прямо меж спутанных нитей грязи распахнулся большой серый глаз. Замутнённый и немного опухший, он вяло обвёл замерший в ожидании пейзаж и снова закрылся, исторгнув из глубины кочки подобие блаженного сонного вздоха, чтобы спустя мгновенье снова распахнуться уже вместе с соседом. Глаза едва просматривались на кочке, но действовали в этот раз синхронно, с некой заторможенностью опустившись вниз на тот самый камень, служивший совсем недавно опорой и подушкой. Сонливость стремительно сменялась растерянностью, медленным узнаванием и, наконец, отчаянным ужасом в сопровождении не менее отчаянного вопля.

Подобное ожившему комку грязи существо, не прекращая визжать, резко подскочило на ноги, неблагодарно отшвырнув от себя недавнюю подушку. Рыжевато — сизый, разъеденный в нескольких местах влагой череп со свистом скрылся в тумане, пощёлкивая нижней челюстью, косо болтавшейся на выдранном из земли корне. Когда первый вопль пошёл на убыль и перестал грозить глухотой, пришло запоздалое осознание, что череп в полтора — два раза больше человеческого и сплюснут с боков. С осознанием медленно, но уверенно подкрался шок.

Чумазое скользкое нечто, покрытое сверху длинным грязными плетями, сжалось сильнее и конвульсивно содрогнулось всем телом в рвотном порыве. Когда попытка избавления не увенчалась успехом, из-под слизнеподобной мембраны высунулись две дрожащие конечности и с напряжением хронического артрита потянулись к глазам.

— Да — а-а, — хриплым шёпотом протянула Алеандр, когда под слоем грязи и свалявшихся волос обнаружились основные составляющие лица. — Это ничего себе, значится, я попа — а-ала…

Забитым и ошалелым от счастья сохранения всех частей тела в полном составе взглядом девушка обвела рассветную панораму Трухлеца, нервно хохотнула и попыталась было упасть в обморок от открывающихся перспектив, но воздержалась, не доверяя местной фауне.

— И г — где это мы с утра проснулись? — вопрос для учеников и подмастерьев Замка Мастеров считался риторическим ввиду пристрастия большинства из них к горячительным напиткам. — Мать моя женщина… Я же вроде незнакомых грибков не кушала и звёздной пылью не баловалась, так что же это за, извините, извратизмы?!

Взвизг ошарашенной травницы остался незамеченным и быстро растворился во влажном воздухе, не оставив за собой даже эхо.

— Вот зёлки — метёлки, — девушка медленно попыталась вытянуть из грязи ботинок, тот издал нарывное чавканье, словно успел срастись с окружающей средой, — Я же никогда провалами в памяти не страдала! Так как же… мы ползли от пьяниц к дому и… не доползли? Нет, мы определённо куда-то да доползли, если где-то находимся. Осталось только разобраться где и как отползти обратно в лоно разлагающейся цивилизации. Ничего, ничего, мы не из такого выползали! Мы экзамены у Воронцова пережили и зачёт по алхимии сдали, не уж-то неизвестно откуда не выползем. Тут же хотя бы понятно из чего выползать, а в алхимии и отталкиваться не от чего было. В — вот сейчас окончательно проснусь, и мы… Мы?

Валент порывисто развернулась на сто восемьдесят градусов и тряхнула паклей некогда роскошных волос, от чего голова болезненно рванулась в сторону, едва не опрокинув девушку навзничь. Большие серые глаза резко увеличились в размере, достигнув почти идеальной круглой формы: в округе не было ни души.

— Т — та — а-ан? — подрагивающим от напряжения голосом прошептала Эл, мгновенно вернувшись к начальному состоянию лёгкой истерии. — Та — анка? Таночка — а-а!!! Куда ты подевалась? Это же не смешно, даже для тенегляда. Вылезь, выдра поганая, пока я тут от страха не окочурилась и не доставала тебя в посмертии. Я не шучу, я же нервная, у меня же женский коллектив, я же не фанатею от загробных пейзажей. Ты утонула, да? Танка, ну что же ты, в самом деле, за садюга такая?! Я же тут поседею, если твой труп сейчас же не появится!! Если тут сейчас не появиться хоть чей-нибудь труп, я… я…. Ну люди…

Повышать голос в туманной пустоте было отчаянно страшно. Казалось, выдать себя громким словом было равносильно самоубийству, а травница при лёгкой склонности к экстриму суицидальными порывами никогда не страдала. Девушка снова отбросила с лица грязные космы и осторожно, пугаясь собственного дыхания, двинулась вдоль тёмного холма, смахивающего на надгробный курган.

— Так, Эл, берём себя в руки, а руки вынимаем из… в общем, не паникуем. Мы ещё повоюем, мы ещё им всем покажем, как, куда, откуда и чем! Чтобы меня, Травителя года, какая-то зараза схарчила в болоте? Подавится! Я, может, ядовитая в глубине души. Вот только пока она до этой души докопается, могу и загнуться совсем. А это что за клизма на мой геморрой?…

Гадость не отозвалась, а продолжила лежать на пути желтоватым потрескавшимся остовом внушительного размера. Кривые, загнутые к небу пародии на рёбра неведомой твари возвышались над грязной макушкой девицы и вширь почти ровнялись её бедру. По краям неизвестных костей свисали иссушенные ошмётки пергамента в зеленоватых клочках мха, а из мелких трещин выглядывали миленькие колонии плесени. Странные кости неловко выкладывались в мощный каркас, увенчанный лобастым шлемом — черепом совершенно неопределяемого толка. Девушка, даже не стараясь подобрать отвисшую челюсть, благоговейно отступила назад. Её тайная надежда на лёгкие галлюцинации необратимо таяла в клочьях оседающего тумана.