— Ну подумаешь деньги, — увещевала Алеандр. — Наживное. Не горит же?

— Не горит? — рыкнула ещё больше посиневшая Танка на вурдалачий манер. — Да чтоб тут ВСЁ сгорело!!!

Входная дверь немного приоткрылась и после короткого, но весьма колоритного вопля раздался звук падающего тела. Яританна нервно дёрнула плечом и с царственным видом переступила распростёртые на порожке перемазанные сажей мощи вихрастого паренька в одной верхней рубахе. Эл смущённо обошла припадочного посыльного по более внушительной дуге, неловко ткнула пальцем в голую ляжку и глубокомысленно изрекла:

— А от обмороков можно применять настоечку из горишника, но это по беременности. Ту я думаю а — а-ай…

Теперь уж на улицу выволакивать пришлось Алеандр. Злобный взгляд духовника при этом едва не довёл до обморока не вовремя высунувшуюся на шум кухарку.

— Всё, Тан, давай успокоимся, — примиряющее тараторила Валент, бегая вокруг подруги от подступающего волнения и норовя всучить той ковш с водой. — Вот я тут валерьяночки накапала с моими добавлениями уникальный рецепт. Мёртвого упокоит…. Ой, ты чего пихаешься? Тан?

— Ничего, — хмуро проворчала в ответ духовник, забрасывая за плечи немалых размеров походную сумку. — Пойми, нельзя уже расчёты сбивать, мы совсем из сметы выходим. Теперь, когда мы пролетели с возвратом, у нас нет денег на наём приличной брички, я уже не говорю про ступу или метлу. Стипендию зачислят только через неделю, да в этой глуши мы обменника не найдём. Нам ведь ещё до твоего Сосновского доехать как-то нужно.

— Да ладно, — поспешила отмахнуться Алеандр от великих и вечных финансовых терзаний подруги, — можно воспользоваться старыми методами. Поговорю с тёткой Галой. К её кортежу пристроимся, раз она уже наши пожитки довезти согласилась. Сразу же вместе с ней ехать планировали.

— Только вот госпожа Бельских будет с отдыха возвращаться через неделю, как ты правильно заметила, по плану. А нам что всё это время у них на пороге с сумками жить? Или в ту хибару возвращаться? По добру бы сделать отсюда ноги, пока хозяин разваленный стол не заметил, — поглощённая своими планами духовник от души наподдала огрызок злосчастной не пережёвываемой груши.

Последствие надругательств подмастерьев над плодовыми деревьями пролетело через полдвора по совсем уж немыслимой траектории и сочным хрустом размозжилось о широкий (после работы скульпторов и советников по внешнему виду) лоб первого и, судя по основам законодательства, единственного человека в княжестве. Каменное олицетворение власти пошатнулось, но выстояло.

— О, — проследила полёт Алеандр, подвешивая через плечо одну сумку и закрепляя на поясе вторую, — «велик наш князь, ничто его не сдвинет».

Духовник неопределённо хмыкнула и изящным движением заправила в прореху на рюкзаке столовый серебряный нож с гравировкой в виде умильного дракончика. Травница не обратила внимания на это, или, во всяком случае, очень предусмотрительно, сделала вид, что не обратила. Многие странности подруги, как и постоянно изменяющийся состав её личных вещей девушка предпочитала оставлять без замечаний во избежание хорошей драки. Особенно теперь, когда не самый дружелюбный двор остался позади.

— Если верить карте (её появление в совместных пожитках также стало для травницы откровением) до ближайшей деревушки не так уж и далеко. И хотя мы прилично выбились из графика, должны успеть до темноты, если, конечно, кто-то не станет гоняться за очередной былинкой с тесаком…

Алеандр невольно поморщилась, вспоминая свой единственный, и оттого глубоко ранивший её, провальный опыт сбора трав. Никто не был свидетелем её неудачной попытки поймать корень мирра — травы, чьи стебли спокойно собирались и активно использовались травниками, а вот корни признавались негодными, потому что сразу же при попытке выкапывания выпрыгивали из земли и пытались убежать. Никто не был свидетелем того, как ученица — первогодок, имеющая патологическое желание всё проверять на практике и удивительно пронзительный голосок, ночью гонялась с ржавой лопатой и артефактом — фонариком за попискивающим корешком. Никто, кроме едва не получившей разрыв сердца заносчивой выскочки — однокашницы, что после прилюдной порки рыдала на пустыре подальше от назойливых соседок по комнате.

После той ночи Яританна навсегда потеряла интерес к травничеству.

— … там, полагаю, можно будет договориться о временном ночлеге и подрядиться к кому-нибудь в попутчики. Дорога отсюда прямая и достаточно хоженая, но возле болота и достаточно гиблого…

— Что, — заговорчески подмигнула Валент, помогая запихнуть в пожитки подруги ещё и карту, — как обычно? Пешкодральчиком?

Тенегляд лучезарно улыбнулась в ответ самой непосредственной и детской улыбкой шкодливого подростка. При её, мягко говоря, экзотичной окраске и немного длинноватых от природы клыках это смотрелось весьма шокирующее.

— Эх, где мои тринадцать лет? — протянула Яританна, глядя на пустынную, словно вымершую по велению какого-то озлобившегося древнего некроманта, дорогу, тянущуюся сквозь чахлый подлесок на юго — запад вдоль совсем уж гиблого и непроходимого участка болота. — Прорвёмся?

Настроение подмастерьев второго года обучения постепенно уравнивалось, что уже само по себе не предвещало ничего хорошего.

****** ****** ****** ****** ******

День был сегодня определённо выдающийся. И это с полной уверенностью могли подтвердить все слуги, начиная с бледного, заикающегося и отчего-то хромающего посыльного, с покрытыми волдырями и царапинами ногами, до всеми уважаемого (по причине крепких кулаков и бурного нрава) садовника деда Кондара. Последний, прочувствовавшись всей знаменательностью момента, даже забыл прихватить с собой привычную плошечку спирта для разведения алхимических кристалликов от листовертки в официальной отчётности и лечения расширяющейся к ночи души по неофициальным данным. Такие жертвы со стороны ветерана Второй Битвы Чародеев были вызваны не столько корпоративным духом не слишком сплочённой прислуги, сколько искренним удивлением и растерянностью, когда не слишком-то щедрые до отпусков господа в столь спешные сроки приказали не просто раньше пойти с работы, а выместись по домам в экстренном порядке. Чем все и не замедлили воспользоваться. Только рабочий Сёмка, рослый детина с косой саженью в плечах и вечной грустью на узком челе, возмущался, так как, будучи сторожем, жил прямо здесь и ночевать в другом месте просто не мог. Благо, кухарка, женщина широкой натуры и грудной клетки, с радостью прожжённой вдовушки зазвала его к себе.