— Ну, а в высоту… далеко вы летаете? — спрашивает немного погодя Корней, с покрасневшим уже носом.

Летчик щурится в веселой загадочности.

— Возьмите расстояние, которое вы пройдете с отарой за сутки, да поставьте его стоймя — вот это и будет наша высота.

Представив себе такую высоту, мать даже охает:

— Ой, боже!..

— Что ты божкаешь? — косится на нее муж. — Не бог теперь, а Гагарин!

Он снова наливает стопки. Всем обществом выпивают за здоровье летчика: «Лебединого тебе века!»

А за летней кухней-очагом, за крольчатником солнце садится на краю степи. Растет, разбухает, превращаясь в багрово-красный туманный шар. Взгляды чабанов какое-то мгновение прикованы к нему. Бывает вечерняя заря золотая, бывает алая, а эта багрянисто-туманная, пурпурная, густая.

— Задует, видно, завтра, — говорит Корней.

— А вот для нас эти приметы уже устарели, — замечает летчик с легким налетом грусти.

— Почему же устарели? — удивляется отец. — Разве уже не веришь?

— Не в том дело. Такие приметы имеют силу только до этого видимого глазу горизонта. А у нас иные радиусы. Нам что синоптик скажет.

На некоторое время за столом воцаряется тишина. Слышно, как самый маленький Корнеев посапывает на руках у матери.

Прямо от отары подошел с герлыгой еще один чабан — Микола Карнаух, высокий, худой, без левого глаза, вытекшего на фронте. Слегка пригубив и закусив, Карнаух подсаживается к старшему чабану, и слышно, как он приглушенным голосом рассказывает ему про какую-то «вон ту», что «опять не пасется», что «заскучала чего-то», — речь, очевидно, идет о больной овцематке. Карнаух вскоре ушел к своей отаре, а у Горпищенко после этого переменилось настроение, он все потягивал цигарку и больше молчал.

Тоня придвинулась к брату, нагнулась к нему и с таинственным видом зашептала на ухо, хотя про ее тайны тут знали все, вплоть до чабанят.

— Как хорошо, что ты приехал, — слышит брат ее горячий шепот. — Поможешь мне разгадать одну загадку… Вместе с твоей телеграммой я письмо получила. — Тоня при этом показала ему из-под выреза платья кончик измятого конверта и снова спрятала его глубже на груди. — Чудо, а не письмо: одни точки да тире!

— Азбукой Морзе? — догадался брат. — Любопытно!

— То из космоса письма нашей Тоне идут, — шутит Демидиха, развеселившись. — Кто же он?

— Это, видно, тот, что по радио Тоню вызывал, — укачивая ребенка, сказала Корнеева молодица летчику. — У нас же тут целая история была, Петро… Сидим вот так вечерком, слушаем радио, как вдруг оттуда, из приемника, голос мальчишеский: «Тоня! Тоня! Ты слышишь меня? Какую тебе пластинку поставить?» Кашлянул, засмеялся и поставил «Верховину»…

— Знает, разбойник, чем Тоне угодить, — вставил Корней.

— Баловство это все, — сказал отец строго. — Лучше бы про науку думала.

А мать тоже укоризненно кивнула на Тоню:

— Такие теперь ученицы пошли. Экзамены подходят, а ей хоть бы что!.. Гулянки уже на уме.

— Разве ж я просила мне писать? — воскликнула Тоня обиженно.

— Такие письма, да еще зашифрованные, это тоже наука, — вступился за сестру брат. — Хочется прочитать?

— Ой, хочется! — вспыхнула Тоня.

— Давай сюда, попробуем разгадать твою шифровку…

— Нет, нет, нет! — вскочила Тоня и, прижимая письмо к груди, бросилась наутек.

Вскоре она, раскрасневшаяся, стояла за тополем и смотрелась в зеркальце. Мать и там сквозь листву увидела ее.

— Вишь, опять прихорашивается. Гей, девка!

— Что ты все гейкаешь на нее, — рассердился отец.

— А чего она только и знает перед зеркалом вертеться. Все выщипывается — брови ей не такие!

— Птицы полжизни только то и делают, что выщипываются, — примирительно сказал Демид. — Сидит себе где-нибудь на кургане и выщипывается, чистит перо… Это и для красоты им нужно, и для здоровья.

— Недолго теперь выщипываться, раз уже пишет какой-то, — сказала жена Корнея, а старая молчаливая чабанка, мать Демида, добавила:

— Не браните девчонку. Может, то ее судьба ей пишет.

— Не успеете опомниться, как после Клавы и у этой свадьбу сыграем, — сказал Корней смачно, как бы наперед предвкушая будущее угощение.

При упоминании о старшей дочери, замужество которой сложилось не совсем удачно, Горпищенко помрачнел.

— Рано болтать о свадьбе. Еще от той похмелье не прошло!