– Да что же это вы делаете? – вскрикнула женщина.

По толпе будто разом прошел разряд. Вся масса отшатнулась от притвора, но деваться ей некуда было, а посему, находившиеся в притворе двинулись следом за остальными, прокладывая себе дорогу к алтарю.

Нет, со смятением в душе, с колотьем в сердце, понял отец Дмитрий, не к алтарю, но к другим людям, к его прихожанам, ко всем, кто вошел, кто оказался в церкви. Будто в ловушке, специально и тщательно подготовленной для чудовищного действа.

В глазах помутилось. Он видел сейчас то самое, что вчера вечером. Вне всякого сомнения, кошмар повторялся. Многократно усиленный, и от повторения своего в таких масштабах и в таком месте, он заставлял тело отца Дмитрия сжиматься в ужасе, трепетать и тщетно пытаться обернуться к знакомой иконе – чтобы вот сейчас вопросить Его, нет, вытребовать ответа.

Неужели придется стрелять? – подумалось ему в этот миг. Туда, в толпу, в тех, кто пришел в дом Господа, чтобы превращать живых в себе подобных. Творения Божии в насмешку над оными.

Он отступил на два шага и резко повернулся к иконостасу. Отыскал лик Спасителя. Темнота лежала на лике, весь иконостас был залит светом, но по старой иконе наискось прошла тень. Отец Дмитрий вздрогнул, подошел еще ближе. И тень вздрогнула вослед – только сейчас он понял, что тень эта исходит от него.

Из толпы донеслись крики ужаса, он обернулся. И замер.

Люди кружили по пространству церкви, спеша укрыться друг за другом, но по причине страшной толчеи и суматохи были настигаемы и с упоением кусаемыми восставшими из могил. Их ворвалось осквернить святую обитель, совсем немного – шестеро. Патронов в Макарове должно хватить.

Вот только они уже покусали еще человек двадцать. А это значит…

Но как же стрелять по ним? В отце Дмитрии все противилось самой мысли о поднятии оружия на всякого человека, тем более в святом месте. Он был типичным непротивленцем, мятущимся и нерешительным. Когда его лет семь назад как ограбили, он не сопротивлялся налетчику, послушно выворачивал карманы подрясника, хотя тот не угрожал ему ничем, кроме собственных крепких кулаков. Однако же, самая мысль сцепиться с ним, привлечь внимание к своей персоне и своей проблеме, отчего-то казалась батюшке вовсе немыслимой, и неизвестно какая больше – первая или вторая. Он не мог даже поднять руки, чтобы ударить мерзавца, силы разом покинули отца Дмитрия, и лишь, когда грабитель отвалил, не особо торопясь уйти, батюшка кинулся в церковь замаливать сковавшую его нерешительность и безотчетные страхи перед грубой силой с наглым прокуренным голосом.

Тогда ему помогли, нашлись свидетели, более того, преступник сам вернул ему деньги и телефон. На следующий же день, а до того, батюшка пребывал в тихой прострации от случившегося, и уподобившись заведенной игрушке, исполнял свои обязанности – спасение его добра состоялось лишь благодаря усилиям попадьи, пошедшей на переговоры с грабителем.

Они встретились на тихой поселковой улочке, как было обговорено заранее, молодой детина вернул добытое и попросил прощения, вряд ли искренние, но батюшка механически произнес заветное «ступай с миром». Будто и в самом деле освободил от тяжкого греха и направил на путь истинный.

Батюшка дернулся от пришедших воспоминаний, но переживать сейчас времени не было – толпа из наоса устремилась к алтарю. Всякие законы мирские преодолены оказались и порушены во имя собственного спасения, все условности отброшены, толпа, боясь уйти через заблокированные зомби двери храма, метнулась в алтарные помещения, ища иной выход, сквернословя и топча друг друга. Вот только выход из церкви проектировался один, и то, что многим показалось сокрытой от глаз возможностью спасения, на деле вышло гибельным тупиком. Мертвецы последовали за обезумевшими людьми, ринувшимися через царские ворота, кто в ризницу, кто в жертвенник, кто-то попытался найти убежище за святым престолом, в кивории. Иные искали выходы через узкие стрельчатые окна – храм был выстроен в византийском стиле. Вот только дотянуться до них, даже с алтарного возвышения, даже ступив на преграду, составляло большой труд, а неуправляемая, утратившая всякий разум толпа, шарахаясь по запретной территории, препятствовала самой себе уйти от неизбежного.

Отца Дмитрия стерли с пути, смяли и отбросили в сторону, он сильно ударился об иконостас, зашатавшийся от удара и топота множества ног. Ему подумалось, не стоило так бояться троих, стоявших на страже у дверей, если рвануться всем миром, наверное, можно выбраться на свободу. Только как странно мыслить о возможности выйти из церкви, как обрести свободу.

С этой мыслью, батюшка поспешил в алтарь. В ризнице к узкому окошку примыкал шкаф с священническими одеяниями, его сдвинули поближе крепкие мужские руки, подставили стул, а другим стулом пытались высадить витраж в металлической оправе. Мягкий металл поддался, окно отворилось. В него едва удавалось протиснуться, но это был выход. Тем более, что мертвые были рядом, все время, пока двигали шкаф, выбивали витраж, и карабкались, они находились поблизости, они наступали на пятки бежавшим, они кусали и царапали всех, кто оказывался в пределах досягаемости. Их били стульями, тяжелыми образами, кто-то в отчаянии пытался размозжить голову своему противнику семисвечником, не найдя выхода за престолом. И он сумел сделать это, череп с хрустом треснул, мертвый рухнул замертво сызнова, а бивший, изрядно уже покусанный, восторжествовал, узрев недолгую свою победу.

Отец Дмитрий попытался остановить, как мог, своих прихожан. Он убеждал, он возопиял, наконец, он кричал на них. Но ответа не добился, на батюшку не обращали внимания ни живые, ни мертвые. Тогда он выскочил на амвон – и там люди все кружили в неистовом хороводе.

Только сейчас он вспомнил о пистолете, по-прежнему сжимаемом в руке. Только сейчас смог направить в сторону стоявших недвижно фигур у притвора – ни одна из них не шелохнулась, будто не верила в самую возможность выстрела. Отец Дмитрий стрелял и раньше, в школе, из пневматической и мелкокалиберной винтовки и на сборах – из автомата и пистолета. С тех пор он все забыл. Как казалось ему.