Нет, немыслимо, невозможно. Я повернулся, и уже хотел спускаться, как вдруг увидел в этой толпе…. Нет. Не может быть.

С криком я бросился вниз. По железным ступеням Боровицкой башни в конце с силой ткнувшись в запертую решетку. Мимо меня текла бесконечная река нежити, и в этом потоке… Я тряханул решетку, что-то прокричал, счастье, что меня остановили раньше, нежели я сумел доказать свою силу и выбраться из западни в протянувшиеся ко мне руки. Впрочем, тогда я не понимал своего спасения, вообще ничего не понимал.

– Не стреляйте! – истошно вопил я, в лицо моего спасителя, – Прошу, не стреляйте! Там же она, она, вы слышите!

Меня не слушали, завернули руки за спину и уткнувши лицом в вековые кирпичи, какое-то время держали неотрывно, пока боль и ярость немного не отпустили. Руки на спине разжались, я поднялся, к изумлению увидев перед собой хорошо вооруженного Позднякова. Видя выражение моего лица, он всякую минуту готов был снова заключить меня в свои клещи. Я покачал головой и медленно побрел вверх, Поздняков шел следом, присматривая за мной, как за дитем, и одновременно пытаясь сообщить, что вертолет уже вылетел, Дениса Андреевича подготовили к эвакуации, осталось переправить во дворец, что до гостиницы, оттуда вывели всех.

– Кого именно? – спросил я, все так же пристально вглядываясь в расползающуюся как чернильное пятно по скатерти толпу мертвецов, пытаясь отыскать снова и снова знакомое лицо.

– Супругу его, Марию Александровну, Яковлева, Илларионова, Ресина, патриарха Кирилла, Марата Бахметьева. Кроме того, его тетю, Елену Николаевну, она здесь с самой гибели мужа, – ну конечно, а где еще размещаться самой богатой женщине страны, как не в самой престижной гостинице России. Она заведовала в Москве всем, а прикрытие супруги обеспечивал муж. Недаром, в бытность существования России, ходил анекдот: «Елена Николаевна в Москве хорошо строит. Причем всех».

– А так же протеже Марата, певец Чайка, – продолжал перечисление Поздняков, – простите, не представляю, какого он пола.

– Будем считать мужского. А Владислав Георгиевич, он как?

– Здесь, руководит переброской. Первый вертолет прибудет меньше чем через час. Он уже в пути, только поднялся, – я поблагодарил, хотел что-то спросить, но выхваченный из толпы краем глаза знакомый облик заставил меня немедля переменить все планы и с криком вырвавшись вперед, умчаться от Позднякова вперед и вниз, через открытый проход в соседней башне. Мое счастье, Семен последовал за мной, его стараниями, а так же встречным огнем двух охранников и семи сотрудников Администрации, мертвяки оказались отогнаны, а я смог подобраться к трупу той, которой обещал ковчег и спасение.

Она все решила сама, наверное, едва я ушел. Действовала настолько целенаправленно, продуманно и аккуратно, что предусмотрела даже прощальную записку, прикрепленную скотчем на рубашке Валерии, продырявленной в нескольких местах бездумными пулями. Записка, к истерическому смеху моему не пострадала, я прочел несколько строк, в которых она сообщала о своем диагнозе, предательски выданном тестом, о невозможности иного рода встречи, о сожалении за все будущие неудобства, которые могла причинить своим поступком; просила прощения, объясняя, что не может поступить иначе, и прощалась. Все же подписавшись Настей, наверное, ее на самом деле так звали.

Я медленно поднялся. Третий раз разгибаясь над трупом девушки. Первым была трагедия, потом… да, пожалуй почти фарс, а теперь… я уже не мог дать ответ. Нет я ее не любил, я… просто желал ей добра. Хотел помочь… пусть бы ей одной из всего множества живых, что сейчас по всей Москве прекращают свое существование, переходя на сторону нежити. Попытался сделать то, о чем она мечтала, не ради себя, но ради своего нерожденного ребенка.

Я поднялся, влекомый Семеном, и послушно последовал за ним в Кремлевский дворец. Мертвые наступали, повсюду валялись бесчисленные трупы, особенно много со стороны Троицкой башни: единственное место, где живые еще одерживали верх над мертвыми, не давая тем просочиться в узкие ворота. В дверях увидел Владислава Георгиевича, энергично машущего рукой и что-то выкрикивающего в рацию. Увидев меня, он покачал головой.

– Торопец, вы заставили нас побегать. Да, и почему до сих пор безоружны? Давайте без разговоров, в женском туалете дворца небольшая оружейная, что натаскали. Семен, проводите Артема и подберите себе что-нибудь получше вашего позорного Калашникова.

Мы спустились в туалет, детские впечатления, когда я ходил сюда с мамой, лет в пять, кажется, на «Маленького принца», ел какие-то сладости и бегал по лестницам, поглядывая вниз, через стеклянную наружную стену. Очередь в женский туалет всегда была длиннее, но отпускать меня одного в мужской мама не решалась.

Теперь все было иначе. На столы навалены цинки патронов и магазины, возле кабинок лежат штабеля автоматов, пистолетов и карабинов. Вокруг суетятся люди, что-то берут, что-то откладывают, дважды заходили девочки, как ни странно, тоже за оружием. Хотя нет, почему странно, сейчас все на равных. Как до Екатерины Великой, придумавшей для Руси подобное разделение на М и Ж. Семен сбросил свой Калашников, взял лежавший на полу «Абакан», передернул затвор, выбрал магазин из тех, что покрупнее, подал мне. Тут же дал и еще два, велев распихать по карманам.