Народу за ночь прибавилось. Эти, новые беженцы, бродили неприкаянно, выбирая себе место, натыкаясь на точно таких же, неведомо как перекантовавшихся ночь, и собираясь группами, пытались обсудить сложившуюся ситуацию. Иной раз шли к блокпосту, откуда их немедля прогоняли. В Бутове давно не было официальной власти, вся она перебралась в Москву, так что раздражение, отчаяние, гнев и боль остались на долю милиции и армии.

Как ни странно, зомби в самом районе было еще немного, они почему-то не спешили к почти неприкрытому людскому скопищу. Так что стрельба по ночам иной раз была столь незначительной и короткой, что жители, привыкшие к канонаде жаловались на бездеятельность войск. Настя слышала разговор двух товарок, одна рассказывала подруге, что ребенок ее за последний месяц так привык к стрельбе по ночам, что уже не может нормально заснуть, приходиться прокручивать заблаговременно сделанную запись, только так его можно успокоить.

– Даже не знаю, как потом его отучать. Ну, когда все кончится, – в конце сказала она. Товарка махнула рукой.

– Ты думаешь, все это кончится?

– Кончится. Я только боюсь, что… – и обе замолчали на полуслове. Разговорами о конце их не напугать было, но частые думы на эту тему приводили к печальным заключениям. Тем более, в последнее время, когда Москва резко сократила подачу газа в дома и понизила отпускаемое Бутову норму электричества. Хорошо, что сотовая связь, телевидение и прочие средства коммуникации и информации работали почти без сбоев, иначе народного гнева, даже при наличии пяти тысяч защитников правопорядка и вояк, избежать невозможно было.

Вчера вместе с беженцами из Чехова, вернулось и часть армии, сегодня еще две роты, по слухам, бои за город еще велись, но вяло и неохотно, к тому же, авиация, поддерживающая войска в начале сражения, прекратила вылеты – дефицит авиационного керосина. Настя пыталась найти того солдатика, что дважды дарил ей букеты астр, но нет, его рота еще билась за Чехов. Какие-то знакомые этого парня предложили ей не кобениться – за магазин к «Вальтеру», но она только покачала головой и вышла. Странно, но теперь в часть попасть мог любой человек, часовые отсутствовали. Равно как и уйти из части. Она поежилась, даже не став спрашивать о причинах – по сути, и так понятно, что происходит. Подошедший Тетерев поинтересовался, успехами под Чеховым, но его послали, он мрачно покачал головой.

– Кажется, просто сбежали, – подвел он итог.

В воздухе витал этот морозец, потрескивая своим морозным электричеством, сгущался едва не с каждым часом, напряжение чувствовалось, пока никак не высвобождаемое – люди просто бродили по району, оказавшиеся внезапно запертыми в нем, не знали куда себя деть, и потому еще, что надежда продолжала тлеть, растерянно поглядывали на кордоны и блокпосты.

Ни больниц, ни скорой, ни поликлиник, остановились предприятия, за исключением железнодорожной станции и автовокзала – они работали на прием продуктов питания из Москвы, через область практически ничего не проходило. Не могло или уже неоткуда – никто не знал. Официальная информация отсутствовала и это тревожило куда больше. Молчание властей всегда пугало простой народ, подозревавший в нем отражение худшего. Ведь любое слово, пусть самое горькое, вселяло надежду, но сейчас надежда стремительно таяла. Тучи сгущались, в прямом и переносном смысле, опускаясь все ниже и ниже. К вечеру закапал долгожданный мелкий дождь, падавший с темного гранитного неба сквозь ледяной ветер на поколотый гусеницами асфальт.

Настя увидела небольшую церковку неподалеку от Варшавского шоссе, прямо у кладбища, попросилась зайти. Как раз вскорости выходило время вечерней молитвы. Тетерев пожал плечами.

– Я не верующий, так что… хотя, нет, зайду, – и первый стал пропихиваться к воротам, пока еще закрытым. Народ молча, как-то беспомощно стоял подле запертой калитки, ожидая, что церковь откроют и впустят внутрь страждущих. Заметно потемнело, солнце, давно исчезнувшее в наступающей тьме облаков, все ближе и ближе склонялось к горизонту.

Наконец, около восьми, пришел священник. Быстро открыл калитку, снял замок в церкви, все делая молча, не оглядываясь на собравшихся, так же молча следящих за каждым его движением, и войдя, жестом пригласил внутрь. Он спешил, наверно, и вечерня получится короткой. Но Насте не важна была проповедь, она жаждала прикоснуться к чему-то незыблемому, неизменному, что и в нынешнее тяжкое время дало бы надежду и опору, обратившись спасительной соломинкой. Войти в лоно тысячелетней традиции, дабы обрести и сохранить в себе ее часть; прежде она редко бывала в церквах, только когда накатывало. Когда не оставалось никаких сил, и неотложно требовалась помощь свыше. Хоть режь требовалась – ведь на другую рассчитывать было сложно. Особенно теперь, когда она потеряла и Егора, и себя в глухом, молчащем районе, перед самой грозой, медленно наползавшей с юга. И ничего не могла поделать, ни к кому прислониться, ни у кого попросить помощи. Только у Него, если Он услышит и соблаговолит сойти до ее просьб – молитв Настя не знала. Просто стояла и шептала в уголке, чего бы она хотела от Него, чего бы могла дать взамен. Иногда соглашение удавалось, иной раз нет, когда двери церкви открылись, и священник торопливо вошел внутрь, Настя очень надеялась, что хоть на сей раз удастся. И она не встретит молчание, как на квартире, превращенной в храм, в Рязани. Надежда была маленькой, но очень живучей, даже когда она вошла внутрь и не обнаружила образов на стенах деревянной церквушки и разбитый иконостас предстал ее взору, она надеялась. Ведь это же святое место, ведь не просто же так его открыли. Быть может, для нее….

Священник неловко извинился, вошел в алтарное помещение, на какое-то время скрывшись из глаз. А через минуту Настя услышала, как входная дверь бухнула, запираемая снаружи. Почему-то она успокоилась, решив, так лучше, так безопасней, так не пройдут те, кто раз проходил в церковь, давно, но мог повторить еще раз. Собравшиеся молчали, даже дети, смежившие очи на руках матерей, стихли. Церковь погрузилась в молчание, всякое перешептывание немедленно тонуло в этой напряженной тиши. Все ждали появления священника. Ждали немо глядя на развороченный алтарь. Ждали.

90.

– Как это могло случиться? – в сотый раз спрашивал я следователя, не слушая его речей. Температура медленно ползла вниз, над столицей только что прошел фронт, мелким дождиком, холодной моросью пытаясь освежить город. Я хотел поехать на место… но не смог. Слишком быстро, слишком похоже. Когда я услышал о ее смерти, когда мне позвонили, я сказал именно эти слова. И затем уже начал спрашивать, где и когда. Кажется, я еще крикнул, в трубку, почему она так поступила со мной, сам не понимая, что говорю, или мне показалось, что я кричал? Сейчас уже не вспомнить. Словно часть жизни отрезали, оставив мне малюсенький кончик прошлого. В очередной раз. После Милены. Нет, снова это сравнение, как же Валерия ненавидела его, скажу просто – снова.