Вдруг небеса разрядились полным зарядом громоносных стрел, непроницаемая завеса в вышине разорвалась и полил дождь не дождь, а страшнейший ливень, сплошной водопад. По лицу и темени Илюши хлестало до жестокой боли, и ему ничего не оставалось, как зажмуриться. Его одежда и обувь, пропитавшись водой, тянули его вглубь пудовою тяжестью, а все тело от холодной сентябрьской воды начинало уже коченеть. Приходилось, не раскрывая глаз, наугад работать руками и ногами, чтобы самому только не пойти ключом ко дну.

А силы все слабели, в груди не хватало уже дыханья.

— Юрий! Юрий! — вырвался у бедного мальчика вопль безграничного отчаянья.

Он стал захлебываться… Что было дальше — он уже не помнил; он потерял сознание.

Очнулся он снова уже на берегу, лежа на спине; кто-то усиленно растирал руками его тело. Он открыл глаза и увидел над собою знакомое усатое лицо с повязанным лбом.

— Федька Курмышский!

— Признал ведь, признал! — обрадовался казак.

— Слава тебе, Господи! Пришел опять в себя, — раздался тут еще более знакомый голос, и к Илюше склонилось лицо Юрия. — Каково тебе, Илюша?

— Да ничего… — отвечал он, не без усилия приподнимаясь с земли и разминая оледеневшие члены. — Озяб только шибко…

— Ну, это тебя от мокрой одежи размочалило: на солнышке высохнешь, — ободрил его Федька Курмышский. — Вишь, как оно опять светит, пригревает; совсем по-летнему. Как только ублажили Волгу-матушку, бури как не бывало.

— А что же с княжной? — вспомнилось тут Илюше. — Где она?

Юрий вместо ответа тяжело вздохнул и провел рукой по глазам.

— Где ей быть-то? — отозвался за него казак. — Совсем ведь была еще молода-молодехонька; да уж такое, знать, предопределение ей вышло…

— Утонула?!

— Да как ей было не утонуть? — произнес вполголоса Юрий, у которого духу, видно, не хватало говорить громко о только что погибшей. — Теченьем отнесло ее уже далече вниз, а тут слышу за собой, как ты меня кличешь: "Юрий! Юрий!" Стало быть, тоже тонешь…

— И ты оставил ее для меня, поплыл назад?

— А то как же: ты мне все-таки куда ближе! И точно сама Волга хотела отдать мне тебя в руки: волною кинуло мне тебя навстречу. Обхватил я тебя одной рукой, а другой стал править к берегу. Думал уж, что не доплыву, да на счастье попал на мель. Ну, тут, отдышавшись, взял тебя уже на руки…

— Как малого ребенка? Ах ты, милый мой! А ты, Федя, откуда взялся?

— Да атаман послал меня разыскать вас обоих, бу-де не утонули, — отвечал казак. — Вызвался-то я, сказать правду, сам; долг платежом красен. Да вот маленько опоздал…

— Все равно спасибо тебе, — сказал Юрий. — Но назад-то к атаману твоему мы уже не вернемся: не товарищи мы вам, казакам!

— А что же я доложу атаману?

— Скажи просто, что не отыскал нас. Ну, прощай. Еще раз спасибо за добрую память!

Простодушный донец по-братски облобызался трижды накрест сперва с Юрием, потом и с Илюшей.

— Прощайте, родные вы мои! А жалко мне, ей-ей, расставаться с вами! Куда вы путь-то держите?

— Куда глаза глядят. От судьбы своей ведь не уйдешь.

— Так-то так. Промеж жизни и смерти и блошка не проскочет. Ну, храни вас Бог!

Прошла осень; наступила зима — зима снежная и суровая. Талычевка утопала в сугробах снега. И людей всех, казалось, снегом занесло; осенние работы были ведь давным-давно уже справлены, весенние были еще далеко впереди. И попряталось все живое по своим лежанкам и теплым углам.

Только в верхнем жилье господского дома слышалось бренчанье клавикорд да двухголосое пение. Но сидел за клавикордами уже не учитель: сидела за ними его усердная ученица. Довольно бегло сама себе аккомпанируя, Зоенька пела свою излюбленную колыбельную песенку про татарский полон, а стоявший рядом Богдан Карлыч подтягивал вполголоса хриповатым баском. Но, не допев песенки, девочка наклонилась вдруг лицом к клавишам и залилась слезами.

— Was fehlt dir wieder, mein Herzenskind? (Что с тобой опять, мое серденько?) — спросил участливо учитель-немец, гладя ее по волосам. (Говорил он по-русски свободно, да и охотно, но в минуты душевного беспокойства безотчетно все-таки по-прежнему переходил на свой родной язык.)

— Да где они теперь, где? Живы ль еще? — всхлипнула в ответ Зоенька.

— Где бы они ни были, душенька, они в руках Божьих; без воли Всевышнего ни одного волоска не упадет с их головы.

— Знаю я это, Богдан Карлыч, знаю, а все же душа не на месте. Мне-то уж как больно, а батюшке каково? Верно, оттого он и не поправляется: было два сына, а теперь ни одного!

— Закон природы: к старости родителей дети от них отпадают, как осенью с дерев листья. И ты, душенька, однажды тоже этак отпадешь: выйдешь замуж…