— Да, ваше святейшество, — ответил я. — Мы этот путь уяснили.

— Вот и добре. В таком случае я напомню вам о епископе Клименте, который жил во времена первых христиан и которого церковь причислила к лику святых. Тебе, Константин, и тебе, Леонтий, как и всякому доброму христианину, известно, что римский император Траян сослал его в Таврию, где он был умерщвлен язычниками. Вам я и вменяю в святую обязанность попытаться отыскать его могилу, извлечь останки и привезти их в Константинополь.

О несчастной судьбе Климента я читал у историка Евсевия.

Климент — римлянин по происхождению — вначале исповедовал язычество. Он сам говорил о себе, что «прежде обращения ко Христу молился дереву и камням». Приняв христианскую веру, он много путешествовал, проповедуя. Потом его назначили римским епископом. Но в 101 году, в третий год царствования Траяна, был сослан в Херсонес Таврический, в обычное в то время место ссылки первых христиан — на рудокопни. Но и здесь, влача кандальные цепи, Климент не уставал проповедовать среди язычников учение Христа, за что и принял мученическую смерть.

Кажется, два часа, назначенные мне для отдыха Константином, истекли, и пора подниматься к нему в каюту для обсуждения того самого подозрительного для нас вопроса.

Каюта философа по сравнению с моей вид являла просторный, нарядный, с толстым персидским ковром на полу и шкафом, вделанным в переборку, имевшим потайной замок, ключи от которого находились у Константина, и в котором хранились бумаги императора к протосфарию Херсонеса и митрополиту с указанием патриарха о содействии в отыскании мощей святого Климента, а также к кагану хазарскому.

Я постучался в дверь. Константин плотно закрыл ее за мной, пододвинул стул, сам продолжал стоять.

— Слушаю, отец мой.

— Когда я тебя два часа назад пригласил зайти сюда, мне показалось, что ты догадываешься, о чем я хочу поговорить с тобой.

— Наверное, так, отец мой.

— Что ты, Леонтий, заладил: «отец мой»… — Константин вообще-то не любил, когда к нему обращались подобным образом, но особенно когда это делал я. А куда мне деваться?! Сан…

— Хорошо, Константин, — поправившись, перешел я на черту дружеского расположения. — Не о лохаге Зевксидаме ли разговор будет?..

— Именно о нем, — просиял философ оттого, что не ошибся, а раз так — значит, мысли наши текут в одном направлении. — Мне очень подозрительна его вежливость, — продолжал Константин. — Вместо того чтобы заниматься солдатами, он постоянно крутится возле меня и уже надоел своими расспросами о русах, славянах, о моем брате Мефодии. Вчера, например, спросил, почему Мефодий оставил службу в Македонии. И между прочим заметил, что очень много македонян во время боя почему-то перешли на сторону болгарского царя Бориса…

Я тоже кое-что вспомнил и, наверное, переменился в лице, потому что Константин сразу оборвал свою речь на полуслове и уставился на меня. Боже мой, почему я тогда не придал этому никакого значения?! Непростительная ошибка…

— Константин, когда мы с тобой однажды вернулись от Мефодия, Зевксидам, увидев меня во дворце, спросил: «Что-то вы зачастили в монастырь на Афонскую гору, наверное, там дышится хорошо?» «Хорошо», — ответил я искренне. «Как поживает Мефодий?» — снова спросил. «Пребывает в постах и молитвах». «Так поступают истинные христиане…» И Зевксидам закончил словами из Второзакония: «Чтобы Господь Бог не увидел у тебя чего срамного и не отступился от тебя…» Тут к толпе придворных подошел Игнатий, и Зевксидам удалился от меня.

— Псы, собаки, не дают спокойствия! — в отчаянии воскликнул философ, и его глаза загорелись огнем. — В ту поездку к сарацинам Асинкрита подсунули, теперь Зевксидама…

— Константин, успокойся… Христос терпел и нам велел. Но то, что мы в своих словах и поступках будем сторожиться лохага, уже пойдет нам на пользу… Давай выйдем на палубу. Скоро должен появиться на небосклоне Херсонес Таврический.

Невольники, предчувствуя приближение земли, а значит и отдыха, гребли безо всякого понукания. Нос диеры ходко резал волны, и они, разваливаясь на две стороны, убегали под весла. И я представил, как тяжело сейчас там, внизу, а особенно мальчонке-негусу, и сказал Константину:

— Отче, ты ни разу не слышал, как внизу плачет мальчик?

— Да, слышал, Леонтий.

— Мальчик этот — негус, черненький, как блошка, глаза большие, грустные… Хороший мальчик. Не понимаю только, зачем на весельные работы детей берут?

— У мирян, Леонтий, свои правила, нам-то что?

— Как что, отче?! Ведь там живая душа, ангельская… страдает.

— Та-а-к. А ты мне прямо скажи — чего ты-то хочешь?

— Освободи его от цепей, дай мне в услужение… Мы-то с тобой всегда в делах, в заботах, в поездках. А он по дому у нас будет хозяйствовать. Я его грамоте научу, в свою веру окрестим.