Шрифт:
Кузьма наддал протоиерею пинка, а к Диру подвели его гнедого зверя, который от нетерпения уже грыз удила…
Князь, вскочив на гнедого, поскакал к красным кирпичным стенам монастыря Иоанна Предтечи [162] , расположенного под самой горой. Там уже завидели ворогов, и игумен повелел ударить во все колокола.
На хорошо укрепленные стены вместе с наемными солдатами встали, взяв в руки оружие, и монахи, облачившиеся в воинские доспехи.
Надо сказать, что монастырь сей имел необычную и славную боевую историю. Да, да, именно боевую…
162
Иоанн Предтеча — провозвестник Иисуса Христа, павший жертвой злобы галилейского царя Ирода и жены его брата Иродиады, которых он обличал за незаконную связь, за что ему отсекли голову.
Здесь жили, работали и молились Богу иконоборцы. Судьба их то возносила на гребень веры, то снова низвергала в пропасть, отчего они страдали не токмо духовно, но и физически.
Вспоминаю патриарха Анния, которому по приказанию Феодоры выкололи глаза и которого жестоко секли плетьми. А что уж там говорить о простых смертных — иконоборцах — их душили власяными веревками, жгли на кострах, как еретиков, рубили головы.
Вольготно им жилось при Льве III Исаврийском, но уже при правлении императрицы Ирины и патриархе Тарасии, когда на седьмом Вселенском соборе было вновь утверждено иконопочитание, многим иконоборческим монастырям пришлось заиметь собственную гвардию, состоящую из славянских народов, и русов в том числе. Завел такую гвардию и монастырь Иоанна Предтечи, не убоявшись близости императорского дворца.
Конечно, славянская гвардия была бы невеликой помехой отборным греческим экскувиторам, если бы та же Ирина и Тарасий не ведали, что среди высоких духовных лиц есть немало покровителей монахов монастыря Иоанна Предтечи. Хотя частичные попытки взять штурмом его крепостные стены предпринимались не раз; и тогда, как и сейчас, в день нашествия воинов Дира, вставали на стены хорошо вооруженные бойцы и монахи, готовые умереть, но не пропустить врага во внутренние дворы. Разгорались сечи, лилась из медных котлов кипящая смола, свистели стрелы… И враг отступал.
«Ну их к лешему! — говорили во дворце. — Хотят — пусть молятся своему безголовому идолу…»
Действительно, во внутренних монастырских дворах стояли статуи во весь рост, но оканчивающиеся шеей, изображающие Иоанна Предтечу, держащего в одной руке свою голову.
Славяне-язычники этого идола тоже почитали за своего и готовы были сражаться за него до последнего издыхания.
А еще нужно заметить, что враги отступали еще и потому, что знали: в этом монастыре нечем было поживиться — монахи тут жили строго-аскетически, не имея драгоценностей, богатых алтарей, икон и прочих убранств.
…Князь Дир со своими приближенными, гриднями и отроками осадил гнедого у самой стены, и перед мордами коней плеснулась смоляная кипящая жижа, смрадно ударившая в их ноздри. Лошади заржали, на стене раздался дикий хохот наемников, и оттуда полетели стрелы. К счастью, они никого не задели: киевляне успели отъехать на безопасное расстояние.
Дир распорядился зайти двум отрядам со стороны горы. Еруслан и Кузьма, взяв с собой по две сотни пешцев, стали карабкаться наверх. Тогда на самых высоких монастырских башнях появились огнеметные машины, приводимые в движение с помощью железных тросов огромными деревянными барабанами. Концы тросов крепились к длинным рычагам, на которые ставились бадьи с горячей смесью. И как только пешцы появились в поле зрения обороняющихся, наемники и монахи стали вращать барабаны до нужных витков (в зависимости от места удаления неприятеля), потом отпустили их, и тросы, раскручиваясь, привели в движение рычаги, и бадьи полетели, расплескивая на головы осаждающих огненное варево, прожигающее не только людские черепа, но и саму землю…
Раздались предсмертные крики, и человеческая лавина скатилась с горы, сразу обнажив ее, как обнажает камень спадающая с него прибойная пена.
— Княже, не подпускают с той стороны, — доложил запыхавшийся Еруслан. Там ему спалили половину волос на голове, и сейчас они свисали неровными клочьями.
— Вижу, — зло буркнул Дир, но, увидев его опаленную голову, неожиданно расхохотался.
Лишь серьезным оставался Светозар.
И тут к нему подъехал на худой лошаденке смерд Лучезар.
— Дозволь, княжий муж, слово молвить, — обратился он к боилу.
— Говори.
— Я на своей тихой лошадке незаметно подъехал почти к самым воротам. И знаешь, воевода, услышал нашу речь… Стражники меж собой изъяснялись. По-русски… Вот и подумал я: знать, среди солдат-наемников русы имеются. Поговорить бы с ними… Может, и обойдется все без кровопролития… Неужели они не видят, какое огромное войско подступило к их монастырю?! Продержутся день-два, а там все равно сдаваться придется…
— Ай да Охлябина! — восхитился слышавший этот разговор Еруслан. — А ведь он дело говорит, Светозар. Пойдем к князю, доложим ему об этом.
Дир выслушал и, указывая на голову Еруслана, усмехнулся:
— Гляжу я, боишься всех волос лишиться, ежели снова стены штурмовать, начнем… — И серьезно добавил: — Башковит смерд, как его зовут?
— Лучезар, — ответил бывший предводитель кметов и сам удивился тому, что назвал его настоящее имя, а не прозвище.
Снарядили представителей для переговоров, и после некоторого препирательства со стороны монахов и их игумена и клятвенного заверения киевского князя, что ни один волос не упадет с голов обороняющихся, ворота монастыря были открыты. Увидев во дворе идолов, многие киевляне покорно склонили головы ниц.