Приплыл Тол-ызнг к острову. Говорит гагарам:

— Птицы вы, птицы! Вы наделены крыльями — расстояния вам нипочём. Вы наделены умением плавать на воде и под водой — шторма вам не страшны. Пищу добыть вам ничего не стоит. Поселитесь снова в отдалённых озёрах.

А гагары тянут шею, чтобы через прибрежные бугры увидеть Тол-ызнга. И вытянулась шея у гагар длинная-длинная.

Тол-ызнг снова обращается к гагарам:

— Птицы вы, птицы!..

А гагары издеваются над ним:

— А-а, а, а-а!

Знают, что Тол-ызнг не достанет их. Он только в море хозяин. Через берег он не страшен гагарам.

Разгневался Тол-ызнг. Поднял в море страшную бурю. Волны набросились на берег острова, ударили в склоны побережных бугров. И вскоре разрушили узкий перешеек, что отделял озеро от залива.

Ещё дед Изгина видел маленькую бухточку, врезанную в остров, — всё, что осталось от озера.

А теперь и бухты нет — прямой, круто обрывающийся к волнам берег.

Гагары разлетелись кто куда.

А море продолжает гневаться и по сей день — всё рушит и рушит берега…

Изгин умолк. Но будто видел: над обрывом в молчаливом крике нависли крючковатые, как пальцы стариков, оголённые корни. Им не за что ухватиться. И валятся, валятся в море деревья и кусты.

Исчезло озеро Харнги-ру. Исчезло много прибрежных дюн. Всё рушится. Всё исчезает. Исчезнувшее забывается. Ничто не вечно. Вечно только время.

Изгину взгрустнулось от этих невесёлых мыслей. Он шевельнул ногой. По склону дюны побежала струйка песка. И вот уже ручей низвергается вниз, к воде. Волны подхватывают песок, и течение выносит его в залив. Пройдёт немного лет, и не станет дюны, на которой сидит Изгин. Да и сам Изгин скоро умрёт.

Грустно и печально старику. Но тут взглянул на собеседника, встрепенулся: профессор и поэт торопливо записывали в тетради его слова, слова старого охотника и сказителя. Цепочка за цепочкой легли волны на чистые листы. Вечные волны.

И старик подумал: вечна и жизнь. Она живёт, передаваясь из поколения в поколение.

Через полмесяца поэт уехал домой в областной город. С наступлением перелёта птиц в сторону полудня уехал и профессор.

И остался старый сказитель один. Наедине со своими мыслями и настроением…

Прошлое лето было большой радостью в одинокой, ничем не приметной жизни Изгина. Он лелеял надежду на его повторение. Но не приезжал ни профессор, ни поэт. Говорили, что поэт уехал в Москву. Надолго.

Теперь Изгин целыми днями чинил лодку и сети, это занятие стало его повседневной радостью. Хоть старый Изгин, но он остался охотником и рыбаком. За свою долгую жизнь он хорошо изучил нрав залива.

Кто лучше всех в селении определяет течение? А оно изменчивое. Некоторые бригадиры прямо на рулевых вёслах делают маленькие царапины — отмечают дни большой и малой воды. А Изгина увези хоть куда, продержи его там сколько угодно времени, вернётся к родному заливу, взглянет на его лицо и скажет: сегодня третий день большой одинарной воды, через неделю будет двойная вода.

А знать воду ой как надо! В большую воду за сутки один длинный прилив и такой же длинный отлив. А в двойную — косы не успевают обнажиться, как тут же вновь заливаются приливной волной. На восточном побережье Сахалина рыбачут в двойную воду два раза, в большую — один. В переходный период между двумя водами первый отлив еле намечается. Но при расторопности можно сделать замёт. Иногда во время подходов сельди и в толчок притоняют большие уловы. Но кое-кто по неопытности «зевает» этот миг.

Как-то вышел Изгин на берег, взглянул на залив и заметил: через полчаса вода слегка отхлынет. Но никто и не собирался на рыбалку. Изгин торопливо направился к Латуну, бригадиру молодёжной бригады. Застал у него многих рыбаков. Собрались у бригадира и с самым беспечным видом о чём-то говорят. Латун гостеприимно поднялся навстречу старику и предложил стул. Старик прошёл мимо высокого неудобного стула, сел у стены на пол, накрест подогнув под себя ноги, хитро прищурив щёлки-глазки, сказал:

— Уже май месяц, а медведь всё ещё спит в берлоге. А осенью он удивится: «Что-то произошло в природе — лето на месяц стало короче».

Молодые рыбаки поняли намёк.

— Что вы говорите, дедушка! Толчок будет завтра, — уверенно сказал Латун.

— У человека есть слабость: когда он разучится делать своё дело, начинает поучать других. — Это сказал Залгин, редкий среди нивхов грубиян, не признающий разницы ни в возрасте, ни в положении. Товарищи не любили его за это, но держали в бригаде: работал как нартовая собака.

Вокруг раздалось: «Ш-ш-ш-ш». Это на Залгина. А Изгин надел потрёпанную оленью шапку и гордо вышел. Через час молодые рыбаки стояли на берегу — тянул слабый отлив. Рыбки, резвясь, выпрыгивали из воды и, сверкнув жирными брюшками, возвращались в родную стихию. Рыбаки оживлённо говорили о чём-то, резко жестикулировали. Всё это Изгин видел из окна своего дома. А поздно вечером, когда рыбаки вернулись с рыбалки, использовав только один отлив, мимо прошёл старик Изгин. Он шагал с независимым видом: руки заложены за спину, голова запрокинута, будто старая шапка вдруг настолько отяжелела, что оттягивала её назад.