— Малахов! Да ты… я тебя по всему замку обыскалась, а он тут кисель водой разводит. Ты хоть знаешь, что мы к полудню обернуться не успеем? От замка до Лосиного холма почти три лиги.

— Да откуда ж мне знать? — говорю. — И вообще, кто из нас двоих пропадал — ты или я?

— Да я…

— Отставить разговорчики! На-а-лево! Кру-угом! Шагом марш к машине.

Кара рот открыла, закрыла, глазищами своими желтыми полыхнула и вылетела из караулки.

— Очень жаль мне будет, — говорит Арчет, — того, кто станет ее избранником.

И на меня при этом как-то странно смотрит. Нет уж, думаю, не дождетесь.

— А уж как я ему посочувствую, — отвечаю, — просто слов нет.

Посмотрели мы друг дружке в глаза и так же дружно заржали.

Ладно. Спустился я к машине — рыжая в ней уже сидит, в зеркальце любуется, прическу поправляет. То есть делает вид, что поправляет, — у нее на голове, поправляй — не поправляй — все равно вид один и тот же — прямое попадание мины в котел с лапшой. Да уж. На уши окружающих.

Вслух я, правда, все это комментировать не стал — мне сегодняшнего утра уже вот так хватило. Сел, завел мотор.

— Ау, — говорю, — проснись, прекрасное виденье. Куда рулить-то?

Кара в меня глазищами стрельнула.

— Прямо.

— Прямо, а дальше?

— Прямо по дороге, а дальше скажу.

Ну, как знаешь, думаю, главное, чтобы она в своем зеркальце поворот не проглядела.

Поехали.

Погода, кстати, пока я у Арчета закусывал, успела взять, да и распогодиться. В хорошем смысле. Солнце светит, живность всяческая этому радуется. Я еще подумал, что если мотор заглушить, то, наверно, услышать можно, как птицы поют.

Нет, думаю, в самом деле. Жив, здоров, накормлен, на машине раскатываю, да еще как — девчонка на соседнем сиденье прихорашивается. Ну чего тебе, спрашивается, старший сержант, еще от жизни нужно?

Нет, думаю, действительно — хорошо. В общем, даже где-то и неплохо.

Я даже от избытка чувств мелодию под нос начал мурлыкать. Довоенную, «Любимый город». Я ее перед войной даже на гитаре хотел научиться тренькать, да не вышло.

— Пой громче.

— Да пожалуйста, — говорю. — Сколько угодно.

Любимый город может спать спокойно.

И видеть сны и зеленеть среди весны…

— Красивая песня, — говорит Кара. — Очень.

А я вдруг вспомнил, где эту песню последний раз слышал — и так руль сжал, что пальцы побелели.

В 41-м немцы ее из громкоговорителей крутили. Вперемешку с «Рус, сдавайс». А любимый город на том берегу в огне погибал — по ночам зарево на полнеба. Такое увидеть… не дай бог кому такое увидеть.

И тут как раз поле перед нами открылось. Поле как поле, ровное, ветерок траве гривы треплет. И марево какое-то зыбкое струится, вроде как от костерка.

Взглянул я на это поле — и вдруг словно волна на меня накатила. Как будто две картинки совместились.

И на одной картинке поле это продолжало оставаться пустым и тихим, а на второй по этому самому полю танки ползли с крестами, впереди средние «Т-IV» и бронетранспортеры за ними, а позади — два «тигра» круглыми своими башнями ворочают, и кажется — медленно-медленно длинный ствол с набалдашником на конце поворачивается — плюнул огнем, и через несколько секунд грохот доносится. И средние танки гоже огнем плюются, и вокруг них на поле черные столбы вырастают, и два танка уже горят, и бронетранспортер один тоже горит, а из остальных автоматчики горохом сыплются и моментально в цепь разворачиваются. И вдруг грохнуло резко совсем рядом, словно пушка, до сих пор молчавшая, ударила, хорошая пушка, или корпусная, стодвадцатидвух-, или танк тяжелый, в землю вкопанный, и сразу же еще с одного «T-IV» башня слетела.

А я смотрю на это… и…

— Ты что, Малахов? Заснул?

Я, оказывается, руль выпустил и привставать начал. А рука правая все воздух у ремня хватает — гранату ищет.

— Ты увидел что-то там? Да?

Я моргнул, глаза протер, посмотрел — поле как поле. Ровное. Трава некошеная, высокая, волнами гуляет. Ни танков горящих, ни воронок. И марева нет.

— Да так, — говорю. — Показалось. Привиделось.

Рыжая на меня недоверчиво так покосилась и ничего не сказала. Только на краю, когда мы это поле проехали, оба обратно оглянулись. Синхронно, в смысле одновременно.

Поле как поле. Поле боя, поле смерти, поле победы. А выглядит — как обычно.

Ладно. Доехали мы до этого Суркового холма — без дальнейших приключений и видений. Подарочек наш я еще издали углядел — самолет, в землю воткнулся, одномоторный, «мессер» или «фоккер», весь в крестах — на кладбище хватит.

Подъехал поближе — точно, «Фокке-Вульф-190», почти целый, только хвост слегка разлохмачен и передок слегка об землю покорежился. А так — хоть садись за штурвал и взлетай!

Я на всякий случай «ТТ» на изготовку взял — фонарь у «фоккера», правда, откинутый был, ну да мало ли что — вдруг фриц машину услышал, да и затаился в кабине. Подобрался осторожно, заглянул — нет, пусто. Успел, значит, гад, еще там прыгнуть, чтоб у него парашют не раскрылся.