Спустившись с седла я, так же, как Готлиб, потянул каболку и, распустив узлы, снял тюк из четырёх толстых шерстяных одеял, плотно утянутый в скроенный шатром огромный кусок просмолённой непромокаемой парусины. Отнёс на песок, распустил обвязку. Без слов показал копателям, что внутри кокона из одеял прячутся две лопаты с лёгкими клиновидными лезвиями из прочнейшей оружейной стали и гладкими черенками, выточенными из сухого самшита.

Вернулся к лошади, снял второй тюк-противовес. Отнёс его в отдаление от костра, развязал. Подошедшие мои новоявленные егеря увидели четыре короткие крупнокалиберные аркебузы – для стрельбы картечью (лучшее оружие для отражения лесного нападения лихих бродяг или диких зверей), и четыре широких пояса с гнёздами, в которых поблёскивали в каждом по двадцать пять медных цилиндров с уже отмеренными пороховыми и картечными зарядами.

Давид позвал со своего седла, и двое бывших моих грабителей подбежали к нему и помогли слезть на землю.

Снял и он приготовленное ищейкам по золоту шервудское имущество: состроенный из двух широких, в ярд длиной, толстых дубовых досок щит, в углах которого откидывались на шарнирах острые металлические клинья-ноги, и новенький, довольно большой котёл из оружейной опять же стали, внутри которого находились: пузатый кувшин мёда; пять твёрдопрессованных плиток чая и два топора: лёгкий, для стёсывания коры, и тяжёлый, на длинной прямой рукояти, для валки толстых стволов.

Минута, другая – и вот возле костра встал, воткнув в песок клинья-ноги, крепкий маленький стол. На него выложили мёд и чай, а топоры отнесли к аркебузам. Котёл был омыт в ручье, наполнен водой до половины и водружён над огнём.

– Такой котёл обновить – это целый праздник, – сказал один из помощников Хью. – Останетесь? Как вы относительно чая?

Я бросил совещательный взгляд на своих спутников. Потом кивнул вопрошающему:

– Останемся. Чай в лесу – вещь чудесная.

Все помыли в ручье руки, сели кто на чём вокруг стола. И, пока грелась вода в котле, соорудили незатейливую закуску: на расстеленное «шервудское» полотенце наломали хлеб, на второе полотенце положили тяжёлый копчёный окорок (стол заметно ушёл в песок одной ножкой, и его быстро выправили), и откупорили две бутылки вина.

– Боже, благослови, – сказал я и перекрестил стол, и все сидящие за ним перекрестились.

Разлили вино в две медных кружки, две деревянные пиалы и три оловянные миски.

– Хью! – бодро сказал я. – Прими ещё один подарок. От меня лично.

И, достав из-за пояса, подал ему прекрасный полированный морской нож в кипарисовых ножнах. Широкий, тяжёлый. Он медленно протянул руку, взял. Я кивнул Готлибу, и он быстро переставил поближе к Хью окорок (стол снова «поплыл» на песке, и его поспешно выровняли).

Хью своими синими, глубоко запавшими глазами неотрывно смотрел на меня. И я ему сказал:

– Поскольку ты главный на этой поляне, произнеси тост.

Он положил рядом с окороком вытянутый из кипарисового чехла нож. Тот ярко блеснул синевато-зеркальной щекой. Взял кружку с вином. И, глядя в эту свою кружку, глухо сказал:

– Дети голодные. И у меня, и у них тоже – (кивок в сторону помощников). – И вот я позвал их на грабительское дело, и они пошли. Любой другой владелец имения… – Он махнул широкой, как лопата ладонью. Повёл головой в сторону. – …Лежали бы уже давно простреленные, как та лиса…

И вдруг, поставив, почти бросив кружку на стол, закрыл лицо широкими, в мозолях и шрамах руками.

Все сидящие за столом в неизбежном смущении стали переглядываться, чтобы не смотреть на него. А я смотрел. Долговязый, худой, костистый как лось человек стал вздрагивать, в своей старой рубахе, с дырами от разъевшего её пота. Ладони так, что побелели пальцы, прижались к лицу. Послышался всхлип и перешёл в стон. Я рванулся со своего места и, подскочив, обнял его и потянул из-за стола. Он и сам, спеша скрыться, прянул и я, подхватив со стола наполовину опустошённую бутылку с вином, повлёк его прочь.

Потом, когда мы медленно брели по лесу, по очереди отхлёбывая из бутылки, я сказал:

– Я очень, очень хорошо понимаю, что ты переживаешь сейчас. Потому что сам мало видел в жизни безкорыстной помощи или просто сочувствия. Потому всегда стараюсь оказать возможную помощь любому, чьи невзгоды доходят до моего сердца. Но сейчас… Я хочу, чтобы ты твёрдо знал: я не оказываю тебе и твоим людям никакого совершенно благодеяния. А просто делюсь с вами тем, что посылает мне Бог.

Удаляясь от поляны золотоискателей, я дождался, когда лошади выйдут из ручья и подковы перестанут звенеть о камни, и спросил Готлиба:

– Ты хорошо запомнил адреса, где живут их семьи?

– Запомнил надёжно, – уверенно кивнул он. – Сколько отвезти?

– Фунтов по пять отвези, серебром мелким.

Он кивнул.

– И внимательно посмотри – как живут люди, нет ли от кого каких притеснений.

Он снова кивнул.

Мы вскоре дошли до второго определённого для разведки марша имения. Некоторое время ехали по безрадостному, пустынному месту, – бывшему лесу. Холмы и ложбины были усеяны чёрными точками пней, их не скрывал даже вцепившийся в склоны частый кустарник.