Насторожившись, как зверь, Шарков широко раздутыми ноздрями хватает воздух, близоруко щурится вокруг, но, не обнаружив опасности, завязывает платок и прячет его в сундучок.

Сунув ключ в потайной карман на поясе, он идет к двери. Но не успевает дверь за ним захлопнуться, как вновь с грохотом раскрывается. Входит Киселев. Дышит учащенно, лицо предельно багровое. Вот когда особенно хочется сказать ему: «С легким паром». Но Киселев, видимо, совсем не настроен на шутливый лад. Идет бешеным шагом, будто кто за ним гонится. Видимо, артель сегодня работает на одной из ближайших пристаней, он, как и Шарков, заскочил в обеденный перерыв.

Повторяется та же сцена с рисом. Только Киселев высыпает его в наволочку. Рису у него, должно быть, килограма три или четыре.

Мы встречаемся взглядами.

Я спрашиваю:

— Зачем вам столько рису?

Он смотрит на меня ненавидяще:

— Ты что — с луны свалился?

— Нет, не с луны.

— Деньги надоть, стало быть.

— А рис ворованный?

— Нонче и рваных мешков хватало. — И он взрывается: — А ты, гад, не воруешь?.. Живешь святым духом?..

— Воровать еще не научился, — говорю я.

— «Не научился»! — передразнивает он. — Научишься! Здесь тебе не только кости пообломают!

— Не лайся, — говорит ему тетя Варвара. — Чем лаяться-то, ты лучше сколоти стол и скамейки. Досок я тебе напасла. Народ бы сидел вечерами-то во дворе, не маялся в бараке. Да «козла» бы забивали там. А то болит голова-то от скукотни.

— Ла-а-адно! — Киселев открывает чемоданчик, кидает туда наволочку с рисом, ударом ноги отшвыривает его под топчан.

— «Ладно, ладно»! — теперь передразнивает его тетя Варвара. — Третий месяц все «ладно».

Киселев уходит, хлопнув дверью.

— Все тут копят деньги, — деликатно объясняет мне поступок Киселева тетя Варвара, пока я доедаю суп. — Ради денег и работают-то. — Она вытаскивает из-за пояса тряпку, смахивает со стола зерна риса. — Не дали, черти, поговорить. Ладно, в другой раз как-нибудь. А пока поспи, парень, я воды наношу-то. — И она уходит вразвалку.

Я снова засыпаю.

Мне снится сон, который вот уже второй или третий год преследует меня. Какая-то неведомая страна. Неведомый город. Улицы, запруженные забастовщиками. Тысячные толпы с плакатами и транспарантами.

Полицейские с дубинками и полицейские с шашками разгоняют демонстрацию. Народ бежит в переулки, прячется в воротах домов.

Падает сраженный пулей знаменосец.

К нему бежит девушка.

Но я опережаю ее, поднимаю знамя и бегу на баррикаду. За мною бегут тысячи людей.

— Что с тобою, парень-то? Что кричишь? — слышу я сквозь сон знакомый голос.

— Знамя, знамя хотели отнять у меня полицейские! — Задыхаясь, я вскакиваю в постели. Лоб у меня в поту.

Склонившись надо мною, тетя Варвара качает головой, говорит:

— Доктора, пожалуй, надо позвать-то… Не горячка ли у тебя, парень?

Но голова у меня валится на подушку, я снова засыпаю. Я не знаю, сколько проходит времени, но просыпаюсь я уже от криков тети Варвары.

— Что, что случилось? — спрашиваю я, садясь в постели.

— А не прокараулил ты, парень, сапоги-то свои?.. Чего-то я их у тебя не вижу под топчаном.

Я опускаю руку, шарю под топчаном. Да, сапог нет. Я заглядываю под топчан. Сапог и на самом деле нет.

— Сапоги украли! — в ужасе кричу я.

— Украли, украли, черти-то! — кричит и тетя Варвара, всплескивая руками. — Ай да мазурик пошел народ…

— Кто же это мог сделать, тетя Варвара? — спрашиваю я с мольбой, точно она это может знать. Опускаю ноги на пол.

— Кто, кто! — сердито выкрикивает она. — Пока ты спал, тут перебывало много народу. Работают-то наши сезоннички рядом, на железнодорожной пристани. Ах, зря-то я бегала в магазин, обед тебе хотела сготовить!.. — сокрушается она, хлопая себя по бокам.

— Сапоги украли! — с ужасом произношу я, забыв про все свои боли, и хочу одеться.

Но тетя Варвара выхватывает у меня из рук штаны, швыряет их на соседний топчан, а самого снова укладывает в постель.

Чуть ли не каждый, проходя мимо моего топчана, спрашивает:

— Ну, как себя чувствуешь, парень?

— Лучше, ходить уже могу, — отвечаю я, — хотя еще сильно ломит.

— А сапоги свои нашел?

— Нет, — чуть не плача, говорю я.

— И нас на первых порах ломало. Пройдет! Все проходит в жизни, и это пройдет. А сапоги себе купишь, не горюй. Кто-нибудь чужой унес, свои не могли.