Казалось бы, частный детектив в такой насквозь прогнившей среде должен чувствовать себя, как рыба в воде. К моему — и, в данном случае, особенно моему — сожалению, это великое заблуждение. В первую очередь ты расстаешься с амбициями и привыкаешь к тому, что каждая пара дрожащих от неуемных чувств губ, едва речь зайдет об оплате, моментально застывает в презрительном изгибе. Они спят с чужими женами и шантажируют чужих мужей, но притом считают тебя еще большим отбросом просто потому, что ты разгребаешь их грязное исподнее, и неизбежно мараешься в процессе. Не мечтай, что когда-нибудь станет лучше — если тебя и будут рекомендовать знакомым, то лишь как «ту самую въедливую сволочь, что разобралась с подлой прошмандовкой». В папку с рекомендациями такой отзыв не положишь.

Я поддернул воротник плаща — затейник-дождь перестал густеть, зато подпустил в струи холодку.

— Что замер, болезный? Превращай уже долгий вдох в волнительную историю.

— Ясвидетельпохищенияодушевленного! — ответ до единого мгновения совпал с резким выдохом, и оборванец заслужил кратковременные аплодисменты… которые, конечно, прозвучали исключительно в моем воображении.

— Совсем другой разговор. Но с чего тебя ко мне-то понесло?

— Так вы же мастер Брокк? — бродяга зловонно прокашлялся, взлохматив слипшуюся бороду, и его голос внезапно зазвучал даже мелодично, с легкой элегантной хрипотцой, — частный детектив из газеты?

— Из откуда?.. О, ясно, — я криво улыбнулся, сообразив, что бедолага, скорее всего, видел объявление, за каждый выход которого я исправно платил сразу двум вимсбергским газетам — «Портовой колокольне», столь любимой среди мастерового люда, и «Иглам разума» — любимому чтиву знати. — Да, это я. Но что с того? Хочешь меня нанять? Так поздно. Даже если под этими лохмотьями наберется довольно серебра для оплаты, это не поможет — я здесь больше не работаю.

— Но как же! В-вы не п-понимаете, — снова зазаикался нищий, — я же правда свидетель! П-похищения! Причем… причем… — дрожащая рука исчезла под лохмотьями, нарушив хрупкую преграду между давно немытым телом и внешним миром. Впервые за тот день я был счастлив, что воздух такой влажный и тяжелый — отвратительный смрад лишь слегка щелкнул по носу, и я спешно шагнул назад, — Эт-то ж не простого кого тащили, да! — Кулак вырвался наружу, метнулся ко мне, раскрываясь, словно жутковатый цветок о пяти грязных лепестках. Блеснул золотом щит, подмигнул синий сапфировый молот в его середине. При виде герба цвергольдского царства я вмиг растерял равнодушное дружелюбие.

— Откуда это у тебя, дурак? — в голосе внезапно прорезались злобные нотки, — если украл, то учти, даром тебе это не спустят. Я немедля… — с языка рвалось «доложу полиции», но воображение украдкой показало долгий разговор с законниками и почти наверняка пропущенный рейс, так что пришлось сжать зубы и продолжить иначе, — …ухожу, а тебе советую разыскать хозяина печатки и все вернуть. Скажи, что нашел, может, убережешься. Если и правда нашел — так и подавно, беги, возвращай. Смотреть надо, дурья башка, что тащишь — и впрямь ведь такой перстень абы кому в клане принадлежать не может!

— Принадлежит, принадлежит, мастер, куда ж ему деваться. Не знаю, правда, первому, или последнему, — скулеж снова сменился нормальной речью, и голос оборванца на миг блеснул никак от него неожиданной иронией, пусть слабой, но различимо горькой, — вернул бы, вот только не знаю кому — сквозь мешковину, поди, смотреть не умею. А чо? — сварливо заворчал он, вперив в меня осмелевший взгляд, — говорю ж, похищение там было! Двое ночью мешок несли, а в мешке дыра! А из дыры рука! Вот с нее-то колечко и слетело.

— Не понял?

— Ну так я ж толкую!..

Сердце сбилось с шага и заныло. Так всегда, ничего не случилось, ничего не сказано, а оно, непоседливое, уже чует — зреет Что-то. Уже лет пять, не меньше, я испытывал нечто подобное лишь когда по долгу службы приходилось шагать со светлых улиц в темные, неспокойные переулки. А сейчас передо мной оказалась большая и сочная Тайна. Проще говоря, именно то, что я изо всех сил искал последние годы, пытаясь, наверное, в глубине души оправдать выбор профессии… Вот только попытки кончились, скатились к подножию крутого склона реальности, на вершине которого выбор уже был сделан, и впереди были несколько чашек кофе и два оборота до отправления омнибуса в Эскапад. А в настоящей столице опытный сыскарь всегда найдет работу уж если и не интересную, то всяко более денежную. Усилием воли я погасил вспыхнувший было в глазах огонек азарта и, показав собеседнику спину, шагнул к двери трактира.

— А иди-ка ты, милейший, полицию искать, — сухо бросил я через плечо, — пристал, как банный лист. У них зарплата, а мне с тобой возиться некогда. Ну, будь, — и я аккуратно прикрыл за собой дверь «Любимицы Судеб».

Поговаривали, что некогда Увальд Блопфгаген — чопорный человек с широченными плечами, вечно подернутыми мутью глазами и непременным парадным мундиром Торговой Компании Материка, действительно владел фрегатом, название которого перекочевало на вывеску его заведения. Говорили даже, будто на отделку помещения и мебель пошли не только бревна с амвильской лесопилки, но и просоленные бортовые доски. А еще болтали, что Увальд — просто проныра, с выгодой купивший обломки старого судна. Или умелец пускать пыль в глаза, который придумал красивый антураж и сделал его ярче несложной, но красочной историей.

Потолочные балки-мачты, штурвальное колесо у стойки, сбитой из приземистых палубных столиков, бочонки для пива, в которых уместнее смотрелся бы груз солонины… Грубая морская романтика вкупе с вышколенной обслугой и учтивым хозяином производили на многих сильное впечатление. Трактирные столики вальяжно дрейфовали в море табачного дыма и дразнящих запахов, что волнами накатывали с кухни. К ночи эти ароматы сменит мощный дух разносортного алкоголя, а пока в «Любимице» скромно обедали служащие Ратуши да студенты Магического Университета. Я без труда отыскал свободное место у окна, достал сигареты, и влил в море еще одну серую реку, которая отгородила меня от праздных взглядов и позволила отпустить мысли на волю.