— Ну нет, тут ты неправа. Да, я желал того, чего у меня не было, а когда я получил это, то просто-напросто хотел, чтобы ты притворялась — не постоянно, а время от времени, — что тебе это тоже не нужно.

— Зачем?

— Чтобы напоминать мне.

— Напоминать тебе о чем?

— Напоминать мне…. ну… что я в тебя влюблен.

13.41

— Разве разлюбить кого-то — это преступление? — спрашивает Джим. — Когда мы говорили, что любим друг друга, я, в общем-то, уверен, что мы не кривили душой. Но ведь мы же говорили о том, что чувствовали именно в те самые моменты, верно? А разве можно предвидеть, что может произойти потом? Разве здесь нет элемента случайности? Разве это не смесь химии с непознанным? Почему мы были уверены в том, что наши чувства друг к другу останутся неизменными? Разве можно настоящую любовь заменить любовью по обязанности? Разве было бы лучше для нас, если бы мы притерпелись к изменившемуся положению и не расстались бы только потому, что дали друг другу обещание всегда быть вместе? Мы правильно сделали, что расстались и обеспечили себе возможность любить тех, кого хотим, вместо того чтобы любить — если можно так сказать — из чувства долга, разве нет? — Джим делает паузу и смеется: — Я задаю слишком много вопросов? Или я делаю это по привычке, а ты по привычке не возражаешь?

— Я не знаю ответа ни на один из них, — говорю я. — Да и вряд ли найдется тот, кто знает. Поэтому, я думаю, любовь — это самое сложное, самое острое и самое необъяснимое чувство. И все-таки без нее… как бы это сказать… вообще не стоит жить, согласен?

13.45

— Мне кажется, основные проблемы в наших отношениях возникли после того, как мы съехались и стали жить вместе, — говорит Элисон.

— Да, — соглашаюсь я. — Мы каким-то странным образом входили в традиционные роли семейной пары. Я хочу сказать — пойми меня правильно, — мы оба были взрослыми людьми и долгое время до этого жили самостоятельно. Я умею готовить. Я могу без напоминаний привести дом в порядок. Ты тоже способна делать это, и к тому же для тебя не проблема собрать мебель, покупаемую в разобранном виде.

— Правда, я не уверена, что из такой мебели получилось бы то, что надо, — инструкции по сборке всегда были для меня китайской грамотой.

— Для меня тоже. Но дело-то вовсе не в этом. Дело в том, что я постепенно забыл то, что знал и умел, и стал точно таким же, как мой папочка. — Я сделал паузу, чтобы отхлебнуть пива. — Я ведь никогда не просил тебя делать что-либо, но на втором году нашей совместной жизни ты взяла на себя и стирку, и глажение. А после этого я стал делать все то, что делал по дому мой папочка. Что-нибудь, связанное с механикой, — это мое. Что-нибудь, связанное с финансами, — это мое. Какие-либо практические дела — это тоже мое.

— Так почему это так сильно тебя беспокоит?

— Потому что… Да я и сам не знаю. Потому что я ожидал, что наши отношения будут совсем другими. Я вырос в мире, где женщины могли делать все и быть всем. При моей жизни на посту премьер-министра дольше всех пробыла Маргарет Тэтчер [64] . Везде, где я учился, нам толковали о равенстве полов. В школе у нас были уроки домоводства, на которых девочек обучали, как работать с деревом и металлом. Таков был мир, в котором я воспитывался. И я был слегка обескуражен, когда понял, что… ну, не знаю, как это объяснить.

— Я никогда и не считала тебя феминистом, — отвечает Элисон. — А стирала и гладила твои вещи потому, что любила тебя и мне хотелось делать для тебя все.

— Ты знаешь, я даже наблюдал за другими парнями с целью выяснить их отношение к подобным проблемам. А ты не почувствовала хотя бы слабого разочарования от этой перемены?

— Поначалу нет, — задумчиво отвечает Элисон. — Да и потом разочарование чувствовалось лишь иногда. Я испытывала двойственное чувство: с одной стороны, я тебя любила, а с другой — ощущала себя дурой, услуги которой принимаются как должное. Но раньше мне хотелось делать для тебя все. Мне хотелось быть нужной тебе. Никакое чувство в мире не сравнится с осознанием того, что ты нужна другому человеку.

— Все правильно. Именно так ты и поступала. Ты сделала себя незаменимой. Ты затыкала все дыры своим телом. Например, у меня пунктик: я постоянно забываю, у кого когда дни рождения, и не посылаю поздравительных открыток. А ты обладаешь каким-то шестым чувством, помогающим тебе помнить все эти даты, а посему ты стала покупать мне открытки, а потом стала еще и поздравления писать вместо меня, а мне только и оставалось, что поставить свою подпись, а уже потом ты стала не только покупать открытки и писать на них поздравления, но и расписываться вместо меня, копируя мою подпись. И вот я постепенно — как субъект, на которого нельзя положиться, — был полностью исключен из этого процесса.

— Ты знаешь, иногда меня тоже тревожила твоя неприспособленность. В этом неловко признаваться, но я делала это больше для сохранения собственной репутации. Хуже всего то, что, делая это, я дошла до такой стадии, когда мне опротивела эта писанина, а в придачу к ней и ты, причем все опротивело настолько, что я стала намеренно покупать самые нелепые и безобразные открытки. Ты, надеюсь, понимаешь, почему мне все это надоело. А ты и ухом не повел даже тогда, когда я послала твоей мамаше жуткую, безвкусную толстую открытку, да еще и с блестками.

— Если тебе это было так противно, то почему ты все-таки продолжала это делать?

— Да потому, что не было другого выбора: либо делать, либо не делать. Вернее, выбор был: или делать мне, или как попало делать тебе.

— В этом мне с тобой не сравниться. Ты начинала покупать рождественские открытки в середине октября. Как состязаться с тобой? Ведь мысль о том, что скоро Рождество, посещала мою голову, когда до Рождества оставалась всего пара-тройка дней.

15.09